Никто не выйдет отсюда живым

От поэта требовалось не только писать стихи. Нужно было жить – и умереть – с большим шиком и еще большей грустью; просыпаться каждое утро в неистовой лихорадке и знать, что унять ее может только смерть, и то же время быть уверенным, что это страдание является уникальным вознаграждением. «Поэт – это проповедник невидимого», – сказал Уоллес Стивенс. «Поэты – непризнанные законодатели мира, – писал Шелли. – …иерофанты[6] непостижимого вдохновения; отражения гигантских теней, которые будущность бросает на настоящее».

Сам Рембо в письме Полю Демени лучше всего сформулировал эту мысль: «Для того, чтобы поэт стал провидцем, он должен долго, безгранично и систематически дезорганизовывать свои чувства. Все формы любви, страдания, безумия; он ищет себя, он поглощает все виды ядов и сохраняет их квинтэссенцию. Невыносимая мука, где ему понадобится величайшая вера, сверхчеловеческая сила, где он станет из всех людей самым немощным, самым проклятым – и Великим Ученым! Ведь он постигает неизведанное! Так что же, если он сгинет в своем экстатическом полете сквозь неслыханное и неназванное…» Поэт как похититель огня.

Джим как-то написал, по его собственному определению, «поэму балладного типа» под названием «Пони экспресс», но чаще он «стрелял короткими очередями», заполняя тетради стихами, которые потом послужат источником вдохновения для большинства ранних песен «Doors». Одно из таких стихотворений – «Лошадиные широты». Джим написал его под впечатлением от обложки книги, на которой было изображено, как лошадей выбрасывают за борт испанского галеона, попавшего в штиль в Саргассовом море.

Когда утихшее море плетет заговор доспеховИ когда его зловещие и покинутыеТечения порождают крохотных монстров,Настоящее плавание мертво.Неловкий момент —И первое животное летит за борт,Ноги яростно молотятВ зеленом плотном галопе,И головы всплывают над поверхностью.ОсанкаДеликатна.Пауза.Согласие.В немой агонии ноздриТщательно очищеныИ запечатаны.

Многие стихи Джима, как в этот период, так и позже, были связаны с водой и смертью. Хотя Джим был прекрасным пловцом, его ближайшие друзья сходятся во мнении, что он страшно боялся воды.

Джим учился в предпоследнем классе, когда Тэнди Мартин перевели из школы Джорджа Вашингтона в школу святой Агнессы для девочек, расположенную в том же районе. Джим часто виделся с Тэнди, когда та проходила мимо его дома, и много раз провожал ее, чтобы часами делиться с ней самым сокровенным.

– Какое у тебя самое раннее воспоминание? – поинтересовалась Тэнди.

– Я стою в комнате, а вокруг меня четверо или пятеро взрослых, и все они говорят: «Иди ко мне, Джимми, иди ко мне…»Я только что научился ходить, и они все зовут меня: «Иди ко мне…»

– А откуда ты знаешь, что это твое воспоминание, а не рассказ матери? – спросила Тэнди.

– Это ведь слишком тривиально. Она бы никогда не рассказала мне такой случай.

– А вот Фрейд говорит, что…

Возможно, Джим и считал этот эпизод тривиальным, но в следующие годы он часто делился подобными воспоминаниями. Многие из них возникали в виде снов, и во всех них фигурировали несколько взрослых, которые тянули свои руки к маленькому Джиму.

Тэнди с Джимом обсуждали свои страхи, интересы и надежды на будущее. Джим сказал, что хочет стать писателем, чтобы все попробовать на себе. Раз или два он упомянул, что хотел бы стать художником, и подарил Тэнди две небольшие картины маслом. На первой был портрет Тэнди в форме солнца, на второй – автопортрет в образе короля.

Занятия Джима живописью были такими же тайными, как и опыты в поэзии. Ему давали совсем мало денег на карманные расходы, поэтому он воровал краски и кисти, а когда картины были закончены, они исчезали так же таинственно, как появлялись материалы для них. Эротические картины Джим, естественно, прятал или уничтожал, или отдавал кому-нибудь. Он закрашивал копии картин де Кунинга с обнаженными телами и подкладывал рисунки гигантских змееподобных пенисов и комиксы с изображением фелляции одноклассникам в учебники, где их наверняка увидят учителя. Джим внимательно следил за тем, какую это вызовет реакцию, чтобы понять, что приводит в ужас, что восхищает, а что выводит из себя.

Однажды Энди спросил Джима, почему тот пишет картины.

– Нельзя же все время читать, – ответил он брату. – Глаза устают.

Энди боготворил своего старшего брата, даже когда тот отвратительно вел себя. Энди вспоминает два-три случая, когда они гуляли по полю, и Джим поднимал камень со словами: «Считаю до десяти…»

Энди с немым ужасом переводил взгляд с Джима на камень и обратно на Джима.

– Раз… – начинал старший брат.

– Нет! – кричал Энди. – Нет, нет…

– Два…

– Пожалуйста, Джим, перестань, пожалуйста…