Нина Берберова, известная и неизвестная

Генри Гиффорд, профессор компаративистики Бристольского университета, напечатавший обстоятельный отзыв в лондонском еженедельнике «The Listener», в свою очередь, считал, что книга Берберовой прежде всего – мемуары, и в качестве таковых их отличает «одновременно размах и пикантность»[437]. В свою очередь, констатируя, что Берберова близко знала всех крупных писателей русского зарубежья, Гиффорд особо подчеркивал важность ее свидетельств о Ходасевиче, ее первом муже. Понимая, что имя Ходасевича малоизвестно западному читателю, Гиффорд представлял его как «лучшего поэта эмиграции и одного из семи или восьми самых значительных русских поэтов после Блока», а затем добавлял, что Набоков, к примеру, считал Ходасевича даже «самым значительным». Что же касается свидетельств Берберовой о других персонажах книги, то Гиффорд не отрицал, что о многих из них она пишет достаточно жестко. И хотя, по мнению рецензента, иные ее суждения могли быть более сдержанными, они не показались ему неприемлемыми. «Берберова имеет право писать о других откровенно, потому что не менее откровенно она пишет и о самой себе», – подытоживал Гиффорд[438].

Этот отзыв Берберова выделит как «самый умный, понимающий, тонкий и доброжелательный», равно как и отзыв, напечатанный в газете «The Philadelphia Inquirer»[439]. Но в целом она осталась довольна и большинством остальных рецензий. Самые комплиментарные выдержки из них она будет впоследствии использовать в качестве рекламы, поместив в несколько вольном переводе, а иногда в еще более вольном переложении на обложку русского издания «Курсива».

Другое дело, что помимо значительного количества положительных отзывов на «The Italics Are Mine» на книгу имелись и резко негативные рецензии.

Первая из них появилась 25 мая 1969 года в воскресном приложении к газете «The New York Times», исключительно популярной в американских интеллектуальных кругах. Рецензия в этой газете была способна привлечь внимание к книге или, напротив, убить к ней интерес гораздо эффективней всех других изданий. Да и автор рецензии, журналистка и критик Патриция Блейк, была известна читающей публике как серьезный эксперт по русской культуре и литературе, составитель нескольких сборников и антологий русской поэзии и прозы.

О появлении этой рецензии Берберова узнала заранее, 22 мая, от своего редактора в «Harcourt, Brace». Явно стараясь ее подготовить, он прислал Берберовой гранки, написав в сопроводительной записке, что рецензия «в плане объема что надо, но по смыслу не отличается доброжелательностью»[440].

Как раз в эти дни Берберова готовилась дать интервью корреспонденту университетской газеты «The Daily Prinstonian» и постаралась использовать эту площадку, чтобы хоть как-то дискредитировать отзыв Блейк. Обсуждая выход «The Italics Are Mine» и реакцию прессы, Берберова саркастически упоминает о готовящейся рецензии в «The New York Times», автор которой «бранит ее за то, что она несправедлива к бедненькому старенькому царю»[441].

На самом деле если Патриция Блейк и «бранила» Берберову за ее отношение к «бедненькому старенькому царю», то мимоходом, а основные претензии были другими. Снисходительно отметив беллетристическое мастерство автора, проявившееся в описании послереволюционного Петрограда, и мимоходом похвалив воспоминания о Горьком, с которым Берберова познакомилась уже в эмиграции, Блейк заявляла, что во всех остальных отношениях книга способна только разочаровать. Одну из главных проблем «The Italics Are Mine» автор рецензии видела в том, что, повествуя о жизни русского литературного зарубежья, Берберова не позаботилась об адекватной подаче сложного, герметичного, заведомо неизвестного американской аудитории материала. Обилие имен незнакомых авторов, чьи работы никогда не переводились на английский, множество необъясненных аллюзий и реалий сделали эту шестисотстраничную книгу малопонятной и скучной даже для самых «тертых русофилов»[442].