Нина Берберова, известная и неизвестная

И все же Патриция Блейк не осталась в одиночестве. Ряд высказанных ею претензий поддержали критики, вышедшие, как и Берберова, из недр русской эмиграции и, в свою очередь, оказавшиеся в конце концов в Америке – Глеб Струве, Марк Слоним, Роман Гуль и Темира Пахмусс. Гуль был главным редактором «Нового журнала», а остальные профессорствовали в американских университетах: Струве – в Беркли, Слоним – в колледже Сары Лоуренс, Пахмусс – в Иллинойском университете в Урбане-Шампейне. Между собой большинство рецензентов находились в непростых отношениях (Струве опубликовал в свое время резко негативные отзывы на книги Слонима «Modern Russian Literature: From Chekhov to the Present» («Русская литература: от Чехова до сегодняшних дней») [Slonim 1953] и «An Outline of Russian Literature» («Обзор русской литературы») [Slonim 1958], а Гуль – разгромную рецензию на книгу Струве «Русская литература в изгнании» [Струве 1956]), но теперь они достаточно дружно приветствовали (как косвенно, так и прямо) статью Блейк.

Как свидетельствует сохранившаяся в архиве переписка, один из этих критиков, а именно Струве, был непосредственным консультантом Блейк[447]. Он имел возможность познакомиться с «The Italics Are Mine» раньше других, ибо несколько глав своей книги Берберова прислала ему на прочтение задолго до того, как был опубликован ее перевод.

Собственно, с этого факта Струве и начинал свою рецензию, которая появилась в одном из трех главных американских славистских журналов – «The Russian Review»[448]. А потому он решительно утверждал, что английский перевод никуда не годится и что русский оригинал стилистически гораздо сильнее. Струве подчеркивал, что всегда считал Берберову одной из самых талантливых писательниц ее поколения, неоднократно об этом писал в связи с ее прежними работами, но ее новая книга вызвала у него весьма смешанные чувства.

Комментируя утверждение Берберовой, что «The Italics Are Mine» – не мемуары, а автобиография, Струве замечал, что книга представляет собой симбиоз двух жанров, но при этом саркастически добавлял, что Берберова должна понять и простить читателя, которому будет гораздо интереснее читать ее рассказ о других (а среди этих «других» – все сколько-нибудь значительные деятели русской эмиграции), нежели повествование о ее детстве в России, рассказ о втором и третьем замужествах, а также о том, как, уже будучи взрослой, она преодолела страх воды и научилась грести и плавать.

Правда, и в качестве мемуаров книга Берберовой вызвала у Струве серьезные претензии. Помимо обвинения в обилии неточностей и ошибок (сам он назвал в своем отзыве только одну, связанную с певцом Николаем Надежиным) Струве видел главную проблему книги в крайней субъективности, а часто и в крайней грубости суждений Берберовой о целом ряде людей, и прежде всего о жене Бунина. Что же касается самого Бунина, то Берберова, по мнению Струве, сознательно выделила и подчеркнула наиболее неприятные черты его характера, изображая знаменитого писателя как «мелкого, злобного, ревнивого и чванного человека»[449]. При этом Струве заметил, что откровенная неприязнь автора по отношению к своим проживавшим во Франции соотечественникам не может не навести читателя на мысль, что Берберова стремится свести личные счеты, руководствуясь давней обидой, объяснить причины которой почему-то не хочет.

Струве также не понравился тон, каким Берберова говорила о Николае II, возлагая на него всю ответственность за несчастья России. То, что она написала о главе Временного правительства А. Ф. Керенском, в свою очередь, вызвало недовольство Струве, и ее рассуждения о политике он назвал дилетантскими и наивными. Только ближе к концу Струве счел нужным признать, что иные страницы «The Italics Are Mine» представляют значительный интерес. Он особенно выделил рассказ Берберовой о Ходасевиче, а также о тех, с кем она тесно общалась, – Горьком, Белом, Бунине, Мережковском, Гиппиус. Впрочем, на достоинствах книги Струве предпочел не задерживаться, быстро переходя к очередному частному замечанию и заканчивая отзыв на негативной ноте.

Строго говоря, эта рецензия Струве не была его первым откликом в печати на книгу Берберовой. В ноябре 1969 года он мимоходом упомянул ее в короткой заметке, напечатанной в газете «Русская мысль». Уточняя дату отъезда Цветаевой в Москву, Струве указал на ошибку Берберовой, написавшей в «The Italics Are Mine», что в последний раз она видела Цветаеву на похоронах Ходасевича, хотя Цветаева покинула Париж несколькими днями ранее. В связи с этой ошибкой Струве назидательно замечал, «как опасно авторам мемуаров полагаться на свою память, не подкрепленную документами»[450].

Этот выпад Берберова невольно спровоцировала сама. Спор по поводу даты отъезда Цветаевой в Москву продолжался в нескольких номерах «Русской мысли», и в какой-то момент Берберова написала Струве письмо, где не без вызова спрашивала, почему в своих выступлениях на эту тему он настойчиво игнорирует ее свидетельство, имеющее прямое отношение к делу[451].