Нина Берберова, известная и неизвестная

В первой строке Гуль не только раскрыл читателю возраст Берберовой (что в отношении дамы делать было не принято), но и сознательно его переврал, прибавив ей два года. А в следующей строчке он уверенно сообщал, что ее книга прошла незамеченной, вызвав «две-три отрицательных рецензии», и это, в свою очередь, было неправдой. Подобные подтасовки продолжались и дальше, перемежаясь с непреднамеренными ошибками, которых тоже было немало. Их можно обнаружить и в одном из центральных сюжетов статьи – истории отношений Берберовой и Бунина.

Этот сюжет Гуль начинал с цитаты, полностью приводя (в печати, видимо, впервые) оскорбительную эпиграмму Бунина на Берберову. В изложении Гуля она несколько отличалась от «канонического» текста, но дело было, естественно, не в этом. Дело было в том, что эпиграмма была написана Буниным по вполне конкретному поводу, но Гуль, очевидно, этого не знал, ибо спутал дату ее написания, назвав вместо 1950 года 1946-й[503]. Между тем в 1946 году еще не были опубликованы ни бунинские «Воспоминания», ни – соответственно – рецензия Берберовой, да и «Русской мысли», непосредственно упомянутой в эпиграмме, еще не было в природе: она была создана только в 1947-м.

Любопытно, что эту ошибку Гуля не заметил никто, включая саму Берберову, хотя в своем «Послесловии» к русскому изданию «Курсива» она детально обсуждает приведенное Гулем двустишие. Правда, в своем обсуждении она была сосредоточена на другой задаче: ей очень не хотелось, чтобы читатель подумал, что она хотела эпиграмму утаить. А потому Берберова сообщает, что прекрасно ее знала (слышала от самого Бунина), хотела сама процитировать в «The Italics Are Mine», но не смогла адекватно перевести составную рифму.

Зато другие ошибки и натяжки Гуля – как крупные, так и мелкие – Берберова перечисляет с предельной тщательностью, и это перечисление занимает более страницы убористого текста. Самой большой ошибкой Гуля было утверждение, что воспоминания Берберовой о Горьком представляют собою ни что иное, как «пересказ» мемуаров Ходасевича, вошедших в «Некрополь» [Ходасевич 1939]. В реальности, однако, дело обстояло наоборот: Ходасевич воспользовался воспоминаниями Берберовой, опубликованными в «Последних новостях» в 1936 году.

Конечно, нередко замечания Гуля попадали в цель. Он не ошибся, к примеру, выражая сомнение в правдоподобии одного из эпизодов первой главы «Курсива», где говорилось о заброшенном колодце и связанных с этим колодцем размышлениях маленькой Берберовой. Гуль увидел здесь желание автора представить себя «сверхъестественным ребенком» (по его терминологии), и интуиция его не обманула. Дневниковая запись Берберовой от 14 июля 1960 года непосредственно свидетельствует, что сон про заброшенный колодец она увидела в весьма зрелом возрасте, но почти без изменений перенесла этот сон на страницы «Курсива» в качестве своей детской фантазии[504].

Как представляется, Гуль был прав (если не по форме, то по содержанию), отметив уязвимость иных философских, социологических и политических рассуждений Берберовой. Он также обнаружил несколько фактических ошибок, однако эти ошибки были относительно незначительными, тогда как два главных промаха Берберовой (в отношении Замятина и Цветаевой), на которые он особенно напирал в рецензии, были уже отмечены другими: Блейк и Струве.

Позднее, опубликовав собственную книгу воспоминаний «Я унес Россию», Гуль заметит в письме Бахраху, что в «“протяженных” мемуарах ошибки неминуемы»[505]. Его воспоминания это полностью подтверждают, несмотря на то что, готовя книжное издание «Я унес Россию», Гуль старался исправить те многочисленные неточности, на которые ему указали читатели по ходу публикации рукописи в «Новом журнале» [Коростелев 2001а: 8] .

Мемуары Берберовой тоже были весьма «протяженными», и, учитывая их объем, нельзя не признать, что количество сделанных ею ошибок – вопреки утверждениям Гуля, Слонима и Струве – на удивление невелико, особенно в основном тексте книги. Абсолютное большинство неточностей сосредоточено в биографическом справочнике и касается, главным образом, дат рождения и смерти упомянутых в книге нескольких сотен персонажей. Если бы Берберова, как это делали другие мемуаристы, включая Гуля, решила обойтись без такого справочника (жанр «Курсива» его совершенно не требовал), обвинить ее в обилии ошибок было бы непросто.

Берберова, конечно, прекрасно понимала всю опасность, а также крайнюю трудоемкость подобной работы, и все же решила ее сделать. Главным движущим мотивом была, несомненно, забота о читателе, хотя имелись и иные соображения. Наличие справочника дало возможность выразить свое отношение (в основном – негативного свойства) к определенным людям. Эта часть ее книги справедливо считается наиболее субъективной и уязвимой, и все же – при всех ошибках и других недостатках – она существенно повышала литературную ценность «The Italics Are Mine».