Нина Берберова, известная и неизвестная

Был у Нины. Plus belle – osait-on dire[713]. Муж ушастый, коренастый, genre[714] «русского американца», живут в чудесной студиовидной квартирке. <…> Блистала зубами, глазами, ногами; но, в общем было как-то не то, – быть может, из-за присутствия мужа (некто Макеев, первый муж первой жены Осоргина)[715].

Набоков, конечно, не мог не испытывать к Ходасевичу жалость (новый брак Берберовой – как это мгновенно бросалось в глаза – очень мало походил на предыдущий), но также, возможно, и более личные чувства. Те обстоятельства, что побудили Набокова когда-то резко оборвать переписку с Берберовой, а затем достаточно формально ее возобновить, сразу отошли в область прошлого, но теперь это прошлое предстало, видимо, в совершенно ином – нежном, элегическом, волнующем – свете.

* * *

Об этом свидетельствует рассказ «Весна в Фиальте», который Набоков напишет вскоре по возвращении из Парижа, в апреле 1936 года, и опубликует несколькими месяцами позднее в «Современных записках» [Сирин 1936]. Героиня рассказа, невысокая худощавая шатенка, внешне напоминает Берберову, но дело, конечно, не в такого рода сходстве и не в том, что зовут ее тоже Нина.

По закону жанра подобные вещи как раз должны были отвести от Берберовой подозрение, и именно так в данном случае и получилось: никто из писавших о «Весне в Фиальте» (а об этом набоковском рассказе написано немало) не упомянул ее имени в этой связи. В качестве прототипа Нины называли первую возлюбленную Набокова – Валентину Шульгину, ссылаясь на обстоятельства знакомства героини с рассказчиком в предреволюционной России [Tolstaia, Meilakh 1995: 654]. Еще более настойчиво называли будущую возлюбленную Набокова – Ирину Гуаданини, с которой он бегло познакомился в тот приезд в Париж[716]. Тогда же Набоков, очевидно, узнал обстоятельства ее недолгого замужества и развода, спровоцированного отказом поехать за мужем в Конго, и использовал эту деталь в «Весне в Фиальте», упомянув о женихе Нины, работавшем «инженером в какой-то очень далекой тропической стране, куда за ним она не последовала» [Там же: 94].

Нет сомнений, что и Шульгина, и Гуаданини в какой-то мере присутствуют в героине рассказа, однако как та, так и другая едва ли могут претендовать на роль главного прототипа. Первая встреча героев, равно как и оставленный жених, имеют для сюжета «Весны в Фиальте» периферийное значение, тогда как ядро сюжета – роман уже женатого рассказчика с уже замужней Ниной – строится на совсем других деталях.

Эти детали не имеют никакого отношения к Шульгиной и Гуаданини, зато имеют прямое отношение к Берберовой. Одна из таких деталей – наличие у героини мужа-писателя. Тем более что в этом писателе, изображенном в рассказе под именем Фердинанд, отчетливо различим Ходасевич.

Конечно, этот набоковский персонаж был, в свою очередь, «сборным», по выражению Зинаиды Шаховской, которая первой заметила, что он похож не только на одного из набоковских современников (на кого именно, она не уточняет), но и на самого Набокова [Шаховская 1979: 64–65][717]. Однако эта деталь – лишь добавочный довод в пользу Ходасевича. Ведь аналогичную «контаминацию» читатель находит в образе Кончеева, одного из персонажей «Дара», над которым Набоков как раз в это время работал[718] . Но этот довод, разумеется, не единственный: к Ходасевичу отсылает и целый ряд характеристик Фердинанда.

Тут и национальность «венгерец», которой Набоков наделяет мужа Нины (как бы в пандан бунинскому «Эй, поляк…», намекающему на полупольское происхождение Ходасевича), и само имя «Фердинанд», непосредственно перекликающееся с «иностранным» отчеством Владислава Фелициановича. Да и репутация Фердинанда в литературных кругах («Но как он опасен был в своем расцвете, каким ядом прыскал, каким бичом хлестал, если его задевали! После вихря своего прохождения он оставлял за собой голую гладь, где ровнехонько лежал бурелом, да вился еще прах, да вчерашний рецензент, воя от боли, волчком вертелся во прахе» [Сирин 1936: 101]) прямо соответствовала репутации Ходасевича как злого и беспощадного критика. Такой репутацией он обладал уже в России (особенно среди молодых литераторов), а в эмиграции она утвердилась за ним окончательно[719]. Это прямо соответствовало и собственным впечатлениям Набокова, полученным, в частности, во время недавней поездки в Париж («Владислав ядом обливал всех коллег как обдают деревца против филоксеры…»[720]).