Нина Берберова, известная и неизвестная

Более того, в описании Фердинанда очевидно присутствуют скрытые ссылки на стихи Ходасевича: и на знаменитый автопортрет: «…Это я, тот, кто каждым ответом / Желторотым внушает поэтам / Отвращение, злобу и страх…» («Перед зеркалом») [Ходасевич 1996, 1: 277], и на «Балладу». И хотя тема «Баллады» несколько иная, читатель находит там тот же метафорический «бич» и тот же агрессивный жест: «Ремянный бич я достаю / С протяжным окриком тогда / И ангелов наотмашь бью, / И ангелы сквозь провода / Взлетают в городскую высь…» [Там же: 282].

Приятельство Фердинанда с «молодцеватым советским писателем с ежом и трубочкой», явно напоминающим Горького, в свою очередь намекает на Ходасевича, как известно, не только дружившего с Горьким, но и жившего у него в Сорренто. Однако главное сходство наблюдается в отношениях с женами: Фердинанда с Ниной и Ходасевича с Берберовой.

«Нина (у которой гибкость и хваткость восполняли недостаток образования) уже вошла в роль, я не скажу музы, но близкого товарища мужа-творца; даже более: тихой советницы, чутко скользящей по его сокровенным извилинам…» – пишет Набоков в «Весне в Фиальте» [Сирин 1936: 101]. То же самое слово «товарищ» использует Берберова в «Курсиве», говоря о себе и Ходасевиче: «…мы с ним прежде всего два товарища, два друга…» [Берберова 1983, 2: 392].

Речь идет главным образом о готовности тянуть на равных рабочую лямку, которую они и тянули каждый в своей газете: Ходасевич в «Возрождении», Берберова в «Последних новостях». Но помимо собственных материалов Берберова писала за Ходасевича хронику советской литературы, так как он «говорил, что неспособен читать советские журналы, следить за новинками» [Там же: 368]. И хотя она утверждает в «Курсиве», что до начала 1960-х «это оставалось тайной от всех», Набоков явно был в числе посвященных. Именно в этом контексте несколько туманная характеристика Нины как «близкого товарища мужа-творца» и «тихой советницы, чутко скользящей по его сокровенным извилинам», а также брошенное вскользь замечание о ее связанности с мужем «крепкой каторжной дружбой», обретают конкретность [Сирин 1936: 101].

Набоков, очевидно, был в курсе еще одной «тайны» Берберовой и Ходасевича, хотя особой тайной это как раз не являлось. Судя по рассыпанным в «Курсиве» осторожным намекам, а также по письмам Ходасевича, их брак не предполагал для Берберовой сохранения супружеской верности, и примерно по той же модели строится брак Фердинанда и Нины, легко шедшей на «быстрые связи» [Там же: 107]. А это, в свою очередь, наводит на мысль, что связь Нины с рассказчиком (не тождественным, но, безусловно, близким к автору персонажем) не была исключительно плодом вымысла, как это рутинно считается в набоковедении.

История отношений Набокова и Берберовой, какой она предстает из «Курсива», дневников и переписки, позволяет предположить, что сюжет «Весны в Фиальте» – спонтанно возникший недолгий роман, поначалу ничем не угрожавший счастливой семейной жизни рассказчика, – имел определенную укорененность в реальности[721]. Разумеется, точную степень соотношения правды и вымысла в данном случае определить невозможно, но даже сама развязка рассказа – потеря Нины, погибшей в автокатастрофе, – может быть истолкована как метафора завершения реальной истории неожиданным для Набокова поворотом событий – новым замужеством Берберовой.

Впрочем, на то, что гибель героини не стоит воспринимать чересчур буквально, намекает сам Набоков. Он не только сталкивает машину Нины с въезжающим в город цирковым фургоном, но и прилагает немалые усилия к тому, чтобы эта деталь не ускользнула от внимания читателя: о готовящемся приезде бродячего цирка в рассказе упоминается несколько раз. Столь настойчиво подчеркнутый «цирковой» мотив дает основание предположить, что гибель героини всего лишь иллюзия, трюк.

А если это так, то несколько странная реакция рассказчика на известие о Нининой смерти («…я не в состоянии представить себе никакую потустороннюю организацию, которая согласилась бы устроить мне новую встречу с нею за гробом» [Там же: 94]) уже не кажется особенно странной. Ведь новая встреча с Берберовой была «устроена» Набокову именно «организацией» – парижским объединением писателей и поэтов, организовавшим 15 февраля 1936 года (то есть через неделю после встречи в «Les Fontaines») «вечер стихов». В этом вечере – наряду с рядом других поэтов – приняли участие Набоков и Берберова, и похоже, что именно тогда была окончательно снята напряженность, существовавшая между ними почти четыре года. Набоков был, видимо, особенно любезен, а Берберова была рада забыть все обиды.

* * *