Нина Берберова, известная и неизвестная

У Луи со С<ветланой> в разгаре роман, его сейчас интересует исключительно она, что я нахожу совершенно естественным. Какого рода отношения, по Вашему мнению, могут сложиться между мужчиной и женщиной? Если она не старая и не уродливая, между ними не может быть никаких других отношений, кроме любви (или секса). Вы спрашиваете, волнует ли меня такая ситуация? Я отношусь к ней более чем безразлично. Дейдра, дорогая, а почему я, собственно, должна волноваться? Я сознательно избегаю знакомства со Светланой, вокруг меня столько интересных людей. <…> А что касается Вас, то не приходите, пожалуйста, больше к Луи, предварительно не позвонив ему по телефону…[867]

Рандалл, однако, продолжала страдать и жаловаться, и Берберовой, видимо, это надоело. Как бы ненавязчиво ставя себя в пример, она перечисляла все то, чем была занята в это время «по горло»: конец семестра, экзамены, проверка экзаменационных работ, посещение лингвистического семинара, подготовка двух новых курсов на следующий год, общение с приехавшими из Парижа учеными…

А затем Берберова советовала Рандалл не ревновать к тем женщинам, которые носят такой размер одежды, как Аллилуева, намекая на ее излишнюю упитанность и утверждая, что «они не опасны», во всяком случае для Рандалл. И в этой связи Берберова предлагала «своей маленькой Дейдре» пойти и «посмотреть на себя в зеркало, радоваться жизни и петь под душем»[868]. Возвращаясь в конце письма к разговору об Аллилуевой, Берберова писала: «Меня не интересуют люди, которые искажают историю и которые думают, что все решается на небесах. Я знаю, что епископ Русской православной церкви нанес Светлане визит… все это в целом мне глубоко отвратительно…»[869]

Вскоре Рандалл перестала забрасывать Берберову письмами, а та, видимо, решила, что «маленькая Дейдра» вняла ее советам. На самом деле отсутствие писем имело под собой совсем другую причину: в начале лета Рандалл сумела добиться возобновления романа с Фишером: они стали тайно встречаться в одном из нью-йоркских отелей.

Берберова узнает об этом гораздо позднее, а тогда, очевидно, такой поворот событий не приходил ей и в голову. Как раз в это время ее собственные отношения с Фишером обрели особую сердечность. Они много времени проводили вместе и главным образом наедине: Рандалл в Принстоне не появлялась, а Аллилуеву Фишер Берберовой не навязывал. Судя по дневниковым записям, он обычно приходил по вечерам, порою засиживаясь допоздна.

Конечно, столь тесному общению отчасти способствовало наличие общего проекта. В течение весны и большей части лета 1968 года Берберова заканчивала редактуру перевода книги Фишера «Жизнь Ленина», и какие-то моменты не могли не требовать обсуждения с автором. Однако обсуждение перевода было, видимо, не единственной причиной для участившихся визитов. Неслучайно эти визиты вызывали ревность Рандалл, о чем непосредственно говорит одна из ее записок, сохранившаяся в архиве Фишера. На бланке нью-йоркского отеля, где, очевидно, проходили их встречи, Рандалл набросала нечто вроде стихотворения в прозе: «Что же это за человек, / который в течение трех часов / назначает свидание трем женщинам подряд? / Кто способен позволить такое? / Что ж, / Я хотела бы только оказаться последней…»[870]

Соперницами Рандалл в тот момент могли быть лишь две обитательницы Принстона: Берберова и Аллилуева. Но роман с Аллилуевой явно шел на спад, что Берберова, надо думать, наблюдала не без радости. В середине августа Фишер собрался в Европу – работать в парижских архивах над следующей книгой, а на обратном пути планировал остановиться в Тунисе немного отдохну ть.

Перед самым отъездом он был у Берберовой и, судя по тону ее первого письма, они расстались с Фишером не просто тепло, но весьма нежно. В письме, отправленном в день его отплытия из Нью-Йорка, Берберова писала:

Пожалуйста, не забудьте наши разговоры*. Под диваном не было магнитофона, а потому они живы только в Вашей памяти**.

*И меня.

**И в моей[871].