Нина Берберова, известная и неизвестная

Судя по дневниковым записям, Берберова какое-то время считала, что именно Хьюз будет писать биографию Ходасевича, но затем поняла, что он вряд ли сможет взяться за столь трудоемкое дело в обозримом будущем.

Между тем в поле зрения Берберовой попал другой кандидат на роль биографа поэта. В начале 1977 года ей написал аспирант Канзасского университета Дэвид Бетеа, работавший над диссертацией о Ходасевиче. Он писал об иронии в поэзии Ходасевича и хотел прояснить для себя несколько моментов. Бетеа отмечал, что иронию поэта обычно определяют как «злую», и только одна Берберова нашла у Ходасевича иной тип иронии – «легкую, полную непосредственного юмора, да еще обращенную на самого себя»[971]. Бетеа просил ее развернуть эту тему, а также рассказать об источниках иронии у Ходасевича, ибо сам улавливал сходство с рядом западных авторов – Йетсом, Элиотом, Джойсом, Харди, Стивенсом, Малларме и Валери.

Отвечая Бетеа, Берберова подтвердила, что у Ходасевича можно обнаружить два типа иронии, а на вопрос об источниках ответила так:

Источник иронии был в нем самом, в ВХ. Жизнь его была трагична во многих отношениях, но как в самой высокой трагедии есть ирония, так и в ВХ была она. <…> Между прочим, ВХ культивировал во мне иронию, не «ядовитую», но легкую. И мне это было полезно: я была до него лишена этого чувства, хотя была веселая. Но ведь это не то же самое[972].

Что же касается возможных литературных влияний, Берберова писала:

…Кого он знал? Французов очень хорошо, от Бодлера до Лафорга (но не Валери). Немцев – романтиков. Англичан не знал вовсе. Я очень давно уже чувствовала, что между ВХ и Элиотом, и Харди, и Стивенсоном есть общее, но ни с кем никогда об этом не говорила. Йетса ВХ не знал, и я ужасно об этом жалею. <…> ВХ знал поляков хорошо, а также знал и любил великого еврейского (иврит) поэта Бялика, кот<орого> знал и лично[973].

Свое письмо Берберова закончила так:

Если Вы когда-нибудь сможете приехать в Принстон, я буду очень рада. Я в этом году опять преподаю – после пяти лет отставки – в Принстонском университете (редкий случай в истории у-та). И до мая буду занята. Но в будущем году я буду свободна, я буду заниматься своими собственными делами (писать, печатать)[974].

В следующий раз Бетеа написал Берберовой в середине мая 1977 года, очевидно, не желая ее беспокоить до окончания семестра. Одновременно он прислал ей уже защищенную диссертацию и сообщил, что нашел преподавательское место в Миддлбери-колледже. Ответ Берберовой не сохранился, но в своем письме от 25 июля 1977 года Бетеа благодарил ее за отзыв, полностью соглашался с ее замечаниями и обещал их учесть, когда будет перерабатывать диссертацию в книгу[975].

К этому времени Бетеа уже начал писать большую статью, посвященную поэтическому шедевру Ходасевича «Соррентинские фотографии» (1926). По ходу дела он регулярно консультировался с Берберовой, а когда закончил, то сразу послал ей текст. Прочитав статью, она отвечала:

Прекрасно Вы написали и прекрасно все продумали. Но есть у меня – не возражения, но 1) поправки и 2) размышления по поводу. И то и другое Вам не обязательно принять во внимание, но я хочу все-таки поделиться ими с Вами. Посылаю Вам вместе с этим письмом обратно Вашу рукопись. На полях Вы увидите мои пометки[976].

Бетеа «принял во внимание» практически все «пометки» Берберовой, и статья в итоге вышла в самом престижном славистском журнале – «Slavic Review» [Bethea 1980][977].