Нина Берберова, известная и неизвестная

Эти материалы Берберова увидела летом 1981 года, встретившись с Бетеа в Миддлбери, куда ее вновь пригласили прочитать лекцию. К тому времени книга о Ходасевиче была практически закончена, и Бетеа готовился представить рукопись в издательство. Интерес к монографии о Ходасевиче выразило несколько академических издательств, но Бетеа по совету Берберовой выбрал из них самое престижное – издательство Принстонского университета. И хотя ждать окончательного решения пришлось много месяцев, рукопись была в результате принята. Книга Бетеа «Ходасевич: Жизнь и творчество» («Khodasevich: His Life and Art») вышла осенью 1983 года, став первой биографией поэта [Bethea 1983]. В западных филологических кругах она была встречена крайне приветственно, вызвав множество положительных откликов в прессе.

Список тех, кому Бетеа выражал в предисловии признательность, был весьма обширен, но Берберова, конечно, заслужила особую благодарность. Бетеа писал:

Мой долг Нине Берберовой, читавшей рукопись на всех этапах, дававшей ценнейшие советы и всячески ободрявшей меня по ходу работы, огромен. Как не дошла бы до нас бóльшая часть литературного наследия Мандельштама без неусыпных забот его вдовы, Надежды Яковлевны, так же бы исчезла живая память о Ходасевиче без постоянных усилий этой женщины, его жены на протяжении десяти лет и ближайшего соратника в годы изгнания. Именно она, будучи сама талантливой писательницей, сделала все, чтобы сохранить архив Ходасевича до потомков, и именно она издала сборники его стихов и прозы, не издававшиеся (вплоть до недавнего времени) с 1930-х годов [Ibid.: XXI].

К моменту выхода книги Бетеа уже два года профессорствовал в Висконсинском университете в Мэдисоне, но лето по-прежнему проводил в Миддлбери, став директором так называемой Русской школы. По его приглашению Берберова приехала в Миддлбери летом 1982-го, чтобы провести недельный семинар по русской поэзии XIX века. Семинар имел большой успех, равно как и лекции, прочитанные Берберовой в предыдущие годы (в 1980-м о Набокове, 1981-м – о позднем Толстом). По свидетельству очевидцев, в частности Н. М. Камышниковой-Первухиной, Берберова «говорила великолепно, интересно, умно, четко, профессионально», выбирала «самые аппетитные темы», а потому аудитория, состоящая из студентов и преподавателей, «слушала ее затаив дыхание» и бурно ей аплодировала[983].

Присутствие Берберовой в Миддлбери и ее участие в летней программе, несомненно, влияло на престиж Русской школы. Таково было мнение Бетеа и большинства его коллег, включая предыдущего директора «Школы» Роберта Бейкера[984]. Все это было известно администрации Миддлбери, а потому исходящее от коллектива Русской школы предложение отметить заслуги Берберовой присвоением соответствующего почетного звания было рассмотрено без проволочек. В марте 1983 года Берберова получила письмо от президента колледжа, сообщавшего ей от имени Совета попечителей, преподавателей и студентов Миддлбери о принятом решении наградить ее дипломом почетного доктора словесности[985].

Торжественная церемония вручения состоялась 12 августа 1983 года. Обращаясь к Берберовой, президент Миддлбери отметил, что она не только талантливо пишет о русской литературе, но, как автор художественной прозы, сама является частью этой литературы, гордость которой составляют многие их тех, кого она близко знала, – Горький, Белый, Бунин, Набоков и, конечно, Ходасевич, чьей женой она была[986].

Берберовой, безусловно, было приятно все это услышать. И конечно, она не могла не отметить, что Белый и Ходасевич упомянуты президентом в качестве признанных классиков русской литературы XX века. Обретением такого статуса в Америке они были обязаны усилиям Берберовой, и это дало ей добавочный повод для радости и гордости.

* * *

Берберова, однако, открыла американским славистам не только Ходасевича и Белого, но и еще одного литератора, хотя и не сравнимого с ними по масштабу, но, безусловно, заслужившего самое пристальное внимание. Речь идет о младшем «Серапионовом брате», Льве Лунце, авторе рассказов, статей и пьес. Уехавший в 1923 году лечиться в Германию и вскоре скончавшийся в возрасте двадцати трех лет, Лунц считался в Советском Союзе эмигрантом, а потому его вещи не издавались, а имя почти не упоминалось в печати. В результате ни в Европе, ни – тем более – в Америке о Лунце практически никто не слышал.