Нина Берберова, известная и неизвестная

Эпистолярное знакомство Бетеа и Берберовой перешло в личное осенью 1979 года. В середине сентября он приехал к ней в Принстон, и Берберова записала в тот день в дневнике: «David Bethea. Оказался красивым и элегантным. <…> Потом сидели у меня»[978].

Разговор, разумеется, касался книги о Ходасевиче, на написание которой Бетеа получил грант от Национального фонда гуманитарных наук. Это означало, что надо было без промедления действовать, и Бетеа собирался начать с работы в архиве. Как он уже знал из переписки с Берберовой, основные материалы Ходасевича находились в Институте Гувера в Стэнфорде. Получив от Берберовой разрешение на доступ к материалам, Бетеа тут же отправился в Гувер. Забегая вперед, замечу, что в качестве эпиграфа к книге о Ходасевиче Бетеа поставит стихотворение Берберовой «Гуверовский архив», написанное под впечатлением от ее собственного визита в это хранилище.

Грант от Национального фонда был получен на год, и, стараясь за это время как можно дальше продвинуться с книгой, Бетеа достиг впечатляющих результатов. В начале лета 1980-го он смог отправить Берберовой черновой вариант первых четырех глав.

Обсудить эти главы, а также содержание оставшихся трех Бетеа рассчитывал в Миддлбери, куда по его предложению Берберову пригласили выступить с лекцией. Как было условлено, она приехала во второй половине июля и пробыла там примерно неделю, в течение которой Берберова и Бетеа смогли успешно поработать. Она привезла ему важный материал из своего архива в Йеле – адресованные ей письма Ходасевича, и разрешила Бетеа использовать их в книге. Позднее Берберова предложит ему сделать из этих писем отдельную публикацию, обещая помочь в работе над комментариями, и Бетеа, разумеется, с радостью примет ее предложение. Этим проектом они займутся летом 1982 года, когда Берберова снова приедет в Миддлбери. И хотя материал был вскоре готов, он (в силу разных причин) выйдет со значительной задержкой в альманахе «Минувшее» (1988. № 5).

Но летом 1980 года Бетеа был озабочен другим: он торопился закончить книгу, так как осенью должен был поехать на полгода в Москву. Он ехал в качестве директора программы, организованной для студентов Миддлбери при Институте русского языка. Это означало немалую нагрузку, и все же Бетеа удалось дописать и отправить Берберовой последние главы книги. Его работой она в целом осталась довольна, хотя сделала длиннейший список постраничных замечаний самого разного рода: от простых описок до неточностей и ошибок[979].

Будучи в Москве, Бетеа решил во что бы то ни стало добраться до материалов Ходасевича из московских архивов. Но если в архив Института мировой литературы (ИМЛИ) он смог попасть относительно легко, то в Центральный государственный архив литературы и искусства (ЦГАЛИ), где хранилось самое существенное, попасть оказалось исключительно трудно. И все же, как Бетеа рапортовал Берберовой, ему «удалось совершить невозможное», то есть проникнуть в ЦГАЛИ и увидеть «все связанные с Ходасевичем материалы, которые имеются в СССР»[980]. В том же письме Бетеа перечилял, что он, собственно, там обнаружил. Среди важнейших находок были письма Ходасевича к А. И. Чулковой, письма Белого, Брюсова, Сологуба, Г. Чулкова, Гершензона и других к Ходасевичу, тетради с черновиками стихов, что-то типа дневниковых записей, автографы многих стихотворений из «Тяжелой лиры», фотографии друзей[981]. С большинства материалов Бетеа смог снять ксерокопии, а остальное скопировал от руки, предвкушая заранее, как они вместе с Берберовой станут их разбирать.

Усилия Бетеа были оценены по достоинству. Отвечая ему, Берберова писала:

Получив Ваше письмо, я три дня не могла прийти в себя. <…> Строчки о копиях из ЦГАЛИ я перечитала дважды, боясь, что поняла все неправильно. <…> Ужасно хочется эти копии увидеть. Если Вы не сможете приехать с материалами в Принстон, я – если хотите – могу приехать в Вермонт весной. <…> Никто не мог попасть в ЦГАЛИ, а Вы смогли! Не могу даже выразить, как я счастлива[982].