Нина Берберова, известная и неизвестная

Дорогой И. Б.! Вы спросили меня: как было? И я ответила: хорошо. Это относилось к полному залу, к звучанию, к переводам… к внимательному отношению публики, даже к погоде… Но не сказанным осталось впечатление от стихов, которое для меня, конечно, было не только главным, но и единственным важным. Да, я поняла, что Вы теперь розовеете, когда Вас хвалят за Пиллигримов (или Пилигриммов) и за Коня. Вы шагнули далеко от них. Но Вы шагнете еще дальше, и мифологический период тоже отойдет, во всем своем блеске, величии и таланте, в прошлое[1014].

В том же письме Берберова сообщала, что собирается приехать на выступление Бродского в Йеле, куда он должен был вскоре направиться. Перечисляя живущих в Йеле близких знакомых, Берберова писала:

Это все – Ваши поклонники и потенциальные друзья. Я хочу, чтобы у Вас было много друзей, и среди них – я. Я ужасно буду рада, когда буду знать, что у Вас больше друзей, чем врагов. Я хочу, чтобы Вас все любили. Чтобы любили и понимали Ваши стихи и Ваше место в эпилоге русской литературы, которая началась с «Оды на взятие Хотина» (1739)[1015].

Примерно то же самое, но в еще более торжественном тоне Берберова повторит через восемь лет, причем уже не в частном письме, а в напечатанном в газете поздравлении с сорокалетием. В этом поздравлении, обращенном непосредственно к Бродскому, говорилось:

В тот день, когда мы с Вами в первый раз увиделись и обнялись, и я надписала Вам и подарила мою книгу («Курсив мой»), я уже знала, что никогда не захочу Вас сравнивать ни с кем, что Вы для меня не «лучший», а единственный. <…> Если это было верно тогда, то это верно теперь, и будет верно всегда. От черного коня до Флоренции в декабре, и до Платона, и много-много дальше, идете Вы, проходите по промерзшей на пять метров в глубину тундре русской поэзии, где у каждого второго встречного мозг превратился в кусок асфальта. И я с моего пыльного перекрестка смотрю вослед Вашему царскому шествию[1016].

Последняя фраза этого текста представляет собой самоцитату, сделанную, естественно, не по забывчивости. Те же метафоры, изначально восходящие к стихотворению Блока «Вячеславу Иванову» (1912), Берберова использовала в «Курсиве», говоря о Набокове («Я стою “на пыльном перекрестке” и смотрю “на его царский поезд” с благодарностью и с сознанием, что мое поколение (а значит, и я сама) будет жить в нем…» [Берберова 1983, 1: 374]). Правда, в своем отзыве о Бродском слово «поезд» Берберова заменила на «шествие», непосредственно подсказанное его ранней поэмой под тем же названием.

Получалось, что Берберовой все же захотелось «сравнить» Бродского с другим писателем, но иного поколения и жизненного опыта, и главное, добившимся основного признания в ином жанре. «Случай» Бродского отличался от «случая» Набокова по многим параметрам, но Берберова, очевидно, считала, что они сопоставимы – по уникальности и силе таланта.

Конечно, какие-то стихотворения Бродского ей нравились меньше других или со временем переставали нравиться, но Берберова продолжала стоять на своем. В этом смысле характерна ее дневниковая запись, сделанная в ноябре 1978 года после вечера Бродского в Принстоне: «Читал замечательного Платона и кое-что старое, но мне надоевшее. Но вообще – гений»[1017].