Нина Берберова, известная и неизвестная

Надо ли говорить, что академическая карьера Берберовой и ее заслуги на этом поприще уникальны. Не имея ни научных степеней, ни даже высшего образования, Берберова внесла в американскую славистику весьма существенный вклад, оставив в этом смысле далеко позади абсолютное большинство своих «остепененных» коллег. Те молодые исследователи, кому Берберова помогала в их занятиях Белым, Ходасевичем и Лунцем, стали ведущими специалистами по этим писателям, изучение которых в Америке – повторю еще раз – началось с ее непосредственной подачи. Эти труды американских славистов со временем дойдут до России, их по достоинству оценят и станут активно использовать в работе российские филологи, получившие в конце 1980-х возможность всерьез заниматься Белым и Ходасевичем, а затем и Лунцем. Дожить до начала этого процесса Берберова, видимо, не рассчитывала, но дожила, что было, конечно, немалой удачей.

Глава 4Берберова и третья волна эмиграции

Всерьез задуматься о втором издании «Курсива» на русском Берберову заставило несколько причин, и главная из них – нехватка экземпляров книги. К началу 1980-х тираж первого издания, вышедшего восемь лет назад, был практически раскуплен, а спрос на «Курсив» не только не шел на убыль, но стремительно рос.

Для книги писателя-эмигранта такая ситуация была не совсем обычна, но в данном случае все объяснялось просто. У «Курсива» образовалась новая читательская аудитория, связанная с появлением в начале 1970-х третьей волны эмиграции. До кого-то слухи о написанной Берберовой автобиографии дошли еще в Советском Союзе, кто-то даже смог ее прочитать, но абсолютное большинство новоприбывших узнали об этой книге, лишь оказавшись на Западе, а узнав, торопились ее раздобыть. Именно эту аудиторию Берберова, собственно, и имела в виду, заметив в одном из позднейших интервью: «…я не помню человека, который бы не сказал: “А я читал Ваш ‘Курсив’”. Все читали…» [Медведев 1996б: 621][1008].

В этих словах – заслуженная гордость. Среди читателей и, в своем большинстве, почитателей главной книги Берберовой оказались, по слову Сергея Довлатова, все «лучшие люди третьей эмиграции»[1009].

* * *

Имя Иосифа Бродского стало известно Берберовой уже в начале 1964 года. О существовании исключительно талантливого молодого ленинградского поэта, обвиненного властями в тунеядстве и отправленного в ссылку на Север, ей рассказал С. А. Риттенберг по возвращении из своей очередной поездки в Ленинград[1010].

В том же году стихотворения Бродского стали появляться в эмигрантской периодике, а вскоре вышел его первый сборник – «Стихотворения и поэмы» (Вашингтон, 1965), с предисловием Глеба Струве (под псевдонимом Георгий Стуков). Эти публикации показались Берберовой незаурядными, и она стала пристально следить и за стихами, и за жизненными перипетиями Бродского, причем многое знала из первых рук. Ее аспирантка Кэрол Аншютц, поехавшая в 1971 году на стажировку в Ленинград, была близко знакома с Бродским и какое-то время даже считалась его невестой[1011]. Их фотографию вместе, сделанную в эти несколько месяцев и, очевидно, полученную от Аншютц, Берберова сохранила в своем архиве.

Как Бродский расскажет впоследствии журналистке Джоан Джулиет Бак, он услышал о Берберовой еще в ранней молодости, когда ему показали групповую фотографию литераторов, сделанную в Берлине в начале 1920-х. Среди семи мужчин (Ходасевича, Белого, Ремизова, Зайцева, Осоргина, Муратова и Бахраха) Берберова была единственной женщиной. «Все наше поколение влюбилось в нее на этой фотографии», – добавил Бродский[1012]. Что же касается «Курсива», то Бродский прочитал его уже в Америке и высоко оценил. В начале октября он собирался приехать к Берберовой в Принстон, но по каким-то причинам не смог. А потому, как уже говорилось, они встретились на несколько недель позднее, 24 октября, на поэтическом вечере Бродского в Нью-Йорке[1013].

Через несколько дней после этого вечера Берберова послала Бродскому письмо, в котором писала: