Нина Берберова, известная и неизвестная

В своих интервью Берберова отзывалась о поездке в Москву и Ленинград в совершенно иных тонах. Она не скрывала, что ее глубоко огорчили бедность, грязь и разруха, особенно заметная в Ленинграде, но о москвичах и ленинградцах она говорила так: «Что сказать о людях? Они встретили меня здесь таким теплом и лаской, что я ничего подобного не ожидала. Спасибо, никогда этого не забуду»[1022].

В том же духе Берберова высказывалась и в своих интервью американским газетам, в одном из которых мы находим такое признание: «Когда я выступала перед аудиторией, насчитывающей более тысячи человек, двести из которых были вынуждены слушать меня стоя, я была счастлива, что имею возможность выступить перед ними, доставить им радость»[1023]. И хотя именно на этом выступлении Берберовой не обошлось без провокационных вопросов, исходивших от пришедших на вечер членов общества «Память», она реагировала вполне адекватно. Неслучайно Берберова сказала Мстиславу Ростроповичу, посетившему ее после возвращения в Америку, что ему обязательно стоит поехать на гастроли в Россию: «ради людей»[1024].

Характерно, что упомянутый Лосевым разговор Берберовой с Бродским она, в свою очередь, не стала держать в секрете. При этом, однако, она делала упор на совершенно другую часть разговора, изложив свою версию в интервью газете «Newsday», вскоре перепечатанном британской газетой «The Guardian». Берберова начала свой рассказ с уточнения, что они встретились с Бродским на торжественном приеме, устроенном в ее честь Дианой фон Фюрстенберг в ноябре 1989 года. «Бродский сидел в одиночестве в одной из комнат огромной квартиры, ни с кем не общаясь, – продолжала Берберова. – Я нашла его и спросила, все ли в порядке. Он знал, что я недавно вернулась из Советского Союза, и в связи с этим заметил, что палачи ему гораздо интереснее, чем жертвы»[1025]. Услышав эту фразу, Берберова растерялась от возмущения:

Я не знала, что ему ответить. Как он мог говорить мне подобные вещи, зная мою историю и историю страны, все эти массовые убийства… Это было так по-детски, так глупо… Это стремление быть парадоксальным во чтобы то ни стало… То, что простительно двенадцатилетнему ребенку, непростительно для взрослого и, казалось бы, интеллигентного человека[1026].

Как видим, Берберова даже Бродскому не спустила унижения и обиды: она, очевидно, узнала, что он не стал держать в секрете их разговор о «пулеметах», и торопилась ответить ударом на удар.

Другое дело, что силы Берберовой и Бродского были неравны. Возмутившая Берберову фраза была, скорее всего, воспринята аудиторией «Newsday» и «The Guardian» как эксцентричность гения, да и сам материал быстро канул в Лету вместе с большинством газетных публикаций. В то же время рассказ Бродского, воспроизведенный в книге Лосева, выставлял Берберову в весьма невыгодном свете перед тысячами читателей биографии поэта. Однако сам Бродский, похоже, не стал придавать всей этой истории слишком большого значения. Будь по-иному, в состоявшемся вскоре интервью с Джоан Джулиет Бак он отозвался бы о Берберовой гораздо более сдержанно.

* * *

Примерно через год после знакомства с Бродским Берберова познакомилась (сначала эпистолярно) с другим известнейшим представителем третьей волны эмиграции – А. Д. Синявским. О Синявском и его восторженной реакции на «Курсив» уже говорилось ранее, но сейчас речь пойдет об их дальнейшей переписке с Берберовой, а затем и о личном знакомстве.

Под впечатлением от отзыва Синявского на ее книгу Берберова писала:

Много было у меня встреч – за мою долгую жизнь – и с «диссидентами», или, как мы их называли, «невозвращенцами», или просто приезжими: от секретаря Сталина Бажанова до Кравченки, который «Выбрал свободу», от Белинкова до Саши Мерца (Кировский балет). Никогда не было у меня чувства, что это «мой» человек, что мы совпадаем с ним в главном. А теперь – есть. Может быть, я ошибаюсь? Но даже если я ошибаюсь, все равно, даже в иллюзии этой есть сила, кот<орой> никогда не было с другими. (Все это звучит немножко как Татьяна с Онегиным – но это ничего! Оставим так, как вышло)…[1027]