Нина Берберова, известная и неизвестная

Однако не только Берберова ставила Бродского исключительно высоко, но и Бродский отдавал Берберовой должное. По словам его близкого друга Томаса Венцловы, она была одной из очень немногих представителей первой волны эмиграции, с кем Бродский охотно общался и чьи взгляды не казались ему «анахроничными» [Polukhina 2010: 185]. Венцлова не уточняет, что именно казалось Бродскому «анахроничным», но речь, очевидно, идет о характерных для эмигрантов первой волны идеализации предреволюционного российского прошлого, нежелании вливаться в «чужую» культуру, отсутствии интереса к создававшейся в «метрополии» литературе. Берберова, как известно, стояла по всем этим пунктам на противоположных позициях.

К разговору о Берберовой Венцлова вернется в другом своем интервью. На вопрос интервьюера, «кого из литераторов первой волны можно было бы назвать своего рода “соединительным звеном” между разными поколениями эмиграции», Венцлова называет только Берберову. А затем добавляет, что такого же мнения был и Бродский, считавший, что «существуют две книги, в которых написана вся правда о литературной жизни в Советском Союзе и в эмиграции: воспоминания Надежды Яковлевны Мандельштам и Нины Берберовой» [Клоц 2016: 639–640]. На естественно возникающий следом вопрос, верил ли Бродский в «правдивость “Курсива”», Венцлова отвечал утвердительно, хотя сразу уточнял: «…если не в фактографическую, так во внутреннюю. И верил в такую же правду воспоминаний Надежды Яковлевны. Они могли переврать факты, но внутренне, по мнению Бродского (как, впрочем, и по моему мнению), писали все правильно» [Там же: 640][1018].

Тема «Берберова и Бродский» всплывает в книге другого близкого друга поэта, а к тому же еще и его биографа – Льва Лосева. «Бродский очень уважал вдову Ходасевича Нину Николаевну Берберову и как сильную независимую личность, и как “остаток большого огня”…» – пишет Лосев, поясняя читателю, что фраза «остаток большого огня» была сказана Бродским о «вдове другого великого поэта – Н. Я. Мандельштам» [Лосев 2006: 177, 306].

Однако Лосев почему-то не сообщает, что Бродский был склонен сравнить Мандельштам и Берберову еще в одном плане – как авторов выдающихся книг. А ведь Бродский поведал об этом не только Томасу Венцлове, но и граду и миру. В интервью Джоан Джулиет Бак Бродский сказал: «Курсив мой» – «замечательный труд, не уступающий двум томам мемуаров Н. Я. Мандельштам. Их книги так же дополняют друг друга, как книги Токвиля и маркиза де Кюстина»[1019].

Конечно, сравнение с Токвилем и Кюстином, авторами двух «бестселлеров» XIX века (первый писал об Америке, второй – о России), может показаться далековатым, но это, безусловно, был кратчайший способ дать высоколобому англоязычному читателю представление о сути дела. К тому же это сравнение делало лестный отзыв Бродского (свое исключительно высокое мнение о воспоминаниях Мандельштам он выразил в посвященной ее памяти статье) еще более лестным.

Все это, разумеется, не означало, что отношения Бродского и Берберовой всегда были безоблачными. Предчувствие, что личное общение с молодым поэтом потребует терпения и снисходительности, возникло у Берберовой практически сразу после первой встречи. «Впечатление от него – хорошее, но жаль его, как и всех, искалеченных жизнью там», – писала она одному из своих корреспондентов[1020].

Берберову, в частности, удивляло и огорчало, когда Бродский надолго исчезал с ее горизонта, хотя она понимала, что с этим надо смириться. В один из таких моментов Берберова писала Шмакову, задавшему вопрос о ее отношениях с «Жозефом», то есть с Бродским: «Жозеф со мной не поссорился. <…> Жозеф просто сгинул. Я не жалуюсь на это – он занят собой, что понятно, и занят людьми “близлежащими” – что тоже вполне естественно. Когда-нибудь мы с ним сойдемся снова»[1021].

Однако серьезное и к тому же взаимное недовольство возникло, похоже, только однажды и гораздо позднее. Но если размолвки Берберовой с младшими литераторами обычно возникали из-за высокомерного, назидательного тона, который она себе порой позволяла, то ее размолвка с Бродским произошла, похоже, по диаметрально противоположной причине – а именно из-за неловкого желания к нему подладиться.

Речь идет о неприятном разговоре, имевшем место после триумфальной поездки Берберовой в Россию осенью 1989 года и детально воспроизведенном (очевидно, со слов Бродского) в книге Лосева. Повествуя об этой поездке и делясь впечатлениями, Берберова сказала о пришедшей на ее выступление публике: «Я смотрела на эту толпу и думала: пулеметов!» [Там же: 177]. В этой шокировавшей Бродского фразе Лосев увидел проявление годами копившейся ненависти, но, на мой взгляд, ее породили совсем другие эмоции. Ведь то, что Бродский писал о Москве в своем «Представлении» (1986): «Лучший вид на этот город – если сесть в бомбардировщик…» [Бродский 1996: 116], – в памяти Берберовой было еще очень свежо, и она, вероятно, хотела показаться столь же брутальной, упуская из виду разницу жанров.