Нина Берберова, известная и неизвестная

В отличие от большинства писателей русской эмиграции, Берберова никогда не испытывала особой ностальгии по собственному детству, хотя многие «детские» эпизоды «Без заката» написаны не без грусти и теплоты. Но с годами и грусть, и теплота испарились, и в написанном по-английски наброске «О себе» (1974) можно обнаружить такие признания: «Меня никогда не интересовали родители, включая моих собственных, равно как и дети [включая меня саму]. Меня интересовали исключительно взрослые…»[406]

Видимо, поэтому в первых главах «Курсива» Берберова решает двигаться по намеченной Бовуар канве – в надежде быстро и эффективно покрыть неинтересный для нее материал. Но как только она начинает ощущать себя «взрослой» (в «Курсиве» этот момент совпадает с возвращением из Ростова в Петроград летом 1921 года), ситуация меняется.

Прямая зависимость от де Бовуар идет резко на убыль, хотя потребность лепить свой характер с постоянной оглядкой на знаменитую француженку, безусловно, остается. Второй и третий тома автобиографической прозы Бовуар оказались для Берберовой не менее питательными, чем первый, правда, несколько в другом плане. И если «Воспоминания благовоспитанной девицы» учили ее, о чем «стоит писать», то «Зрелость» и «Сила обстоятельств» скорее учили, о чем «не стоит писать» и как объясниться на эту тему с читателем.

Собственно, главный урок содержался уже в предисловии к «Зрелости», где де Бовуар рассказала, почему она долго не решалась взяться за продолжение «Воспоминаний благовоспитанной девицы». Ее смущало, что в своих следующих книгах она не сможет быть столь же откровенна с читателями, как в предыдущем томе, где ей было нечего скрывать. Де Бовуар приступила к работе лишь тогда, когда решила заявить читателям прямо, что она не собирается «говорить им все» и что о многих подробностях собственной жизни, равно как и жизни своих ближайших друзей, она намерена умолчать [Бовуар 2018: 8].

Перед Берберовой, как практически перед каждым, кто берется за «полномасштабное» автобиографическое повествование, стояла аналогичная проблема, и предложенный де Бовуар выход из положения показался ей, видимо, удачным. А потому Берберова, в свою очередь, уведомляет читателя, что, «не обладая старым чувством ‘‘женской стыдливости’’», она тем не менее твердо знает, что будет не в силах «открыть о себе в с е» [Берберова 1983, 2: 519]. Правда, эта сентенция подается ею как цитата из дневника 1946 года – в связи с размышлениями о гипотетической «книге о самой себе», но почти те же слова Берберова повторяет в другом месте «Курсива», уже не ссылаясь ни на какую дневниковую запись: «Я пишу сагу о своей жизни, о себе самой, в которой я вольна делать, что хочу, открывать тайны и хранить их для себя. <…> Я беру на себя одну всю ответственность за шестьсот написанных страниц и за шестьсот ненаписанных, за все признания, за все умолчания…» [Там же: 441].

Последняя фраза примечательна не только признанием в «шестистах» страницах умолчаний, но и уверением в том, что «всю ответственность» за все умолчания Берберова берет «на себя одну». Это крайне странное в устах профессионального литератора уверение (а, собственно, кто, кроме нее одной, мог взять на себя такую ответственность?) выдает присутствие определенного комплекса, возникшего, естественно, не на пустом месте. Многие из «шестисот страниц» умолчаний «Курсива» подсказаны Берберовой де Бовуар – как прямым, так и косвенным образом.

В частности, рассказ де Бовуар о неоднократных предложениях Сартра скрепить их отношения браком и о своем отказе пойти на этот шаг определил, похоже, ту версию отношений с Ходасевичем, которую Берберова предлагает в «Курсиве».

Эта версия строилась на умолчании о том, что в момент их встречи Ходасевич был женат и что весь их роман, и – особенно – совместный отъезд за границу держался в тайне от жены. Умолчание о существовании Анны Ивановны Ходасевич (урожденной Чулковой) давало Берберовой возможность представить себя не бессердечной «разлучницей», а независимой женщиной, предпочитающей браку свободный союз, то есть поступившей точно так же, как де Бовуар. В глазах читателей «Зрелости» этот поступок выглядел крайне неординарным для молоденькой девушки из «хорошей семьи», но таков был статус не только де Бовуар в момент встречи с Сартром, но и Берберовой в момент встречи с Ходасевичем. А потому соблазн предложить аналогичную интерпретацию собственной ситуации был, очевидно, особенно велик[407].