Нина Берберова, известная и неизвестная

Но если де Бовуар бунтовала против жесточайшего материнского надзора (мать просматривала каждую книжку, которую она собиралась прочесть, открывала все адресованные ей письма, следила за каждым шагом вне дома), то претензии Берберовой гораздо более эфемерны. Правда, как свидетельствует сохранившийся в архиве черновик «Курсива», она честно пыталась найти в своей жизни примеры материнского своеволия и жесткости. Но все, что Берберова сумела припомнить, было настолько незначительным (особенно по сравнению с опытом де Бовуар), что она отказалась в итоге от этой идеи. В окончательном варианте «Курсива» Берберова инкриминирует матери совсем другие вещи, а именно то, что она «одним голосом [говорила] с детьми, другим с прислугой, третьим с гостями, четвертым с приказчиком в магазине…» [Там же: 51].

Этим «криминалом» дело ограничивается, однако суть проблемы Берберова склонна интерпретировать точно так же, как де Бовуар. Она тоже представляет свою мать как человека «того времени, когда воспитание, условности света, предрассудки коверкали женщин», ставя ей в вину неумение и нежелание подняться над своим воспитанием и средой[402].

Рассказ де Бовуар об отношениях с матерью разбивал устойчивый миф об идиллическом характере подобных отношений, а также пересматривал, причем весьма радикально, традиционные представления о дочернем долге. Это было смелым и важным шагом. Не менее смелым и важным, пусть для более узкой аудитории, был рассказ де Бовуар о своих отношениях со школьной подругой, выведенной в книге под именем Заза. Эта исключительная по своей интенсивности привязанность выходила за рамки обычных дружеских чувств, хотя отдать себе в этом отчет получилось не сразу. Де Бовуар пишет:

Однажды я раздевалась в вестибюле школы, как вдруг появилась Заза. Мы заговорили. Сразу пошли рассказы, комментарии; слова кипели у меня на губах, а в груди кружились тысячи солнц. Вне себя от радости, я подумала: «Вот кого мне не хватало»… Для меня это было молниеносным прозрением. Все условности, приличия, шаблоны вдруг разлетелись вдребезги, и на меня нахлынули чувства, не предусмотренные никаким сводом законов… [Бовуар 2004: 119–120].

«Воспоминания благовоспитанной девицы» описывали сложный феномен подростковой «дружбы-любви», имеющей несомненную эротическую подоплеку, и точно о такой же «дружбе-любви» идет речь в «Курсиве».

История Берберовой и ее подруги Виржинчик и начинается так же, как история де Бовуар и Заза (мгновенно вспыхнувшим интересом друг к другу), и кончается одинаково (и Заза, и Виржинчик умирают в ранней молодости), но дело, разумеется, не только в этом. Дело в самом характере отношений, о которых Берберова пишет не менее экзальтированно, чем де Бовуар:

Никогда раньше я не испытывала такой радости от того, что была с кем-то вместе, никогда раньше не было в моих отношениях с другим человеком такого волшебства, такого творчества в мечтах и мыслях, которые тут же переливались в слова. Я не могу назвать это дружбой, я должна перенести это в область любви, в область иного измерения, чем то, в котором я до сих пор привыкла жить и чувствовать [Берберова 1983, 1: 115].