Нина Берберова, известная и неизвестная

Впрочем, у де Бовуар имелась еще одна причина для сдержанности: в результате потери работы и, соответственно, зарплаты, без которой им с Сартром было трудно прожить, ей пришлось устроиться на национальное радио. И хотя она делала там только программы о Средних веках, не касаясь никаких современных тем, де Бовуар очевидно беспокоит, что факт работы на радио в период оккупации может стать для читателя неприятным сюрпризом. А потому она торопилась заверить, что национальное радио, известное также как «Радио-Виши», существенно отличалось от пронацистского «Радио-Пари» и что эта работа полностью укладывалась в негласные этические нормы, установленные во французских интеллектуальных кругах.

Уязвимость этого аргумента была достаточно очевидна, но вопрос об «оппортунизме» или даже «пассивном коллаборационизме» де Бовуар и Сартра, который, собственно, и устроил ее на эту работу, начнет обсуждаться гораздо позднее, в конце 1980-х годов. А тогда их репутации ничто не угрожало, ибо в центре внимания были другие факты: попытки Сартра связаться с Мальро и примкнуть к Сопротивлению, сотрудничество в подпольной «Les Lettres françaises», а затем и «Combat», где он напечатал серию очерков (их на самом деле писала де Бовуар) об освобождении Парижа… Все это дало им обоим «охранную грамоту», которой хватило на несколько десятков лет.

У Берберовой никакой «охранной грамоты» не было, а потому ее положение оказалось несравнимо сложнее, причем с самого начала. Работа Макеева в качестве арт-дилера и связанное с этой работой относительное материальное благополучие, отличавшее их быт в военное время, порождало толки и недовольство. В том числе у наиболее завистливых из их соседей по Лонгшену, один из которых пытался с ними собственноручно расправиться. Как Берберова пишет в «Курсиве», в первый же день после ухода немцев она была схвачена, связана и брошена в сарай, где она «лежала и готовилась к смерти», пока ее не освободила полиция [Берберова 1983, 2: 513][414].

Однако в «Курсиве» не говорится, что гораздо более серьезные неприятности исходили в то время из ее собственной среды. В этой среде ходили разговоры не только о том, что Макеев торговал конфискованными у евреев картинами, но и о коллаборационизме самой Берберовой, хотя она не сотрудничала ни в одном из русско-немецких изданий и ничего не публиковала во время оккупации. В начале 1945 года эти разговоры даже проникли в печать, побудив Берберову написать «циркулярное» письмо, в котором она категорически опровергала все обвинения, признавая лишь наличие кратковременных иллюзий, что Гитлеру удастся освободить Россию от Сталина[415].

В защиту Берберовой выступил ряд литераторов, остававшихся в те годы в Париже и постоянно общавшихся с ней и Макеевым. Вопрос, таким образом, казался исчерпанным, но Берберова знала, что отголоски той давней истории продолжают бродить в эмигрантских кругах. А потому ее главная задача состояла в том, чтобы сделать свой рассказ о военном и послевоенном времени максимально убедительным, и решить эту задачу помогла де Бовуар.

Ее идея рассказать об оккупации Франции с помощью выписок из своего дневника была явно взята Берберовой на вооружение. В книге «Зрелость» де Бовуар цитирует свой дневник страницу за страницей без каких-либо позднейших комментариев, и именно этот прием применяет Берберова в «Курсиве»: глава книги под названием «Черная тетрадь» состоит исключительно из дневниковых фрагментов. Таким образом, создавалось ощущение документальности повествования, то есть именно того, чего Берберова старалась добиться.

Правда, в отличие от де Бовуар, Берберова приводила свой дневник не подряд, а выборочно. Этот факт не мог не навести (и наводил) на подозрения, что все сколько-нибудь компрометирующее в «Черную тетрадь» не попало. Опровергнуть такие подозрения Берберовой было нечем: оригинал дневника она не сохранила[416].

Приведенные де Бовуар дневниковые записи охватывают одиннадцать месяцев (с 1 сентября 1940-го по июль 1941-го), а «Черная тетрадь» – почти одиннадцать лет (с конца августа 1939-го по апрель 1950-го), но упор тоже сделан на годы оккупации. Это время, как известно, именуется французами années noires, что, безусловно, определило название «Черной тетради», хотя собственный отсчет «черных лет» Берберова начинает за год до оккупации (с момента подписания пакта Молотова – Риббентропа) и отнюдь не прекращает после освобождения Франции, а продолжает еще целых шесть лет – вплоть до своего отъезда в Америку.