Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни

Дед хотел — и это неудивительно, — чтобы мой отец и его братья и сестры ассимилировались и выросли американцами, а не итальянскими иммигрантами. Он не желал, чтобы они столкнулись с дискриминацией и с предрассудками, с которыми сталкивался он. Они должны были стать «настоящими» американцами, и я могу предположить, что он замечал: «настоящие» американцы были явно менее эмоциональны и экспрессивны, чем «этнические» итальянцы. Добавьте к этому положение сенатора, требовавшее от деда поддерживать образ — образ семьи, положительный образ иммигрантов, — и поймете, что давление на него удваивалось.

Сохранять «правильный» образ стало особенно трудно, когда отец вырос и превратился, по словам моих теть и дядей, в «дикого ребенка». Я даже узнал, что отца не раз доставляли домой знакомые деда из полиции — из-за самых разных неприятностей, в которые он влипал. Мне рассказывали об отце такие истории, будто его фамилия Кеннеди, а не Бальдони, но, полагаю, подобное бывает, когда вы живете в маленьком городе, где вашего отца уважают. Не будь он сыном сенатора штата, полицейские отвозили бы его не домой. Это привилегия, подкрепляющая идею о том, что образ важнее реальности: нельзя раскрывать проблемы семьи, наши человеческие особенности, потому что нас должны воспринимать в определенном свете, чтобы мы были приняты или, как в случае моего деда, переизбраны. Но это не просто идея, которую дед транслировал своим детям; это идея, которую в свое время внушили ему и в которую он верил до самой смерти.

Готовясь к выступлению на TED Talk, я захотел больше узнать о своем деде — в надежде, что это поможет мне лучше понять отца и, в конце концов, себя самого. Однажды вечером моя тетя Сьюзи рассказала, что вскоре после того, как дед проиграл перевыборы в сенат, его финансовое положение ухудшилось. Ему было около шестидесяти, мой папа и тетя учились в начальной школе. Автомобильный завод, на котором дед работал с молодых лет («Студебеккер»), обанкротился, и производство перевели в Канаду. В процессе были уволены сотни, если не тысячи работников — местные трудяги, голубые воротнички. Дед занимал руководящую должность в высшем звене, и ему предложили продолжить работу, если он готов переехать с семьей в Канаду. Он преодолел немало трудностей, чтобы оказаться там, где оказался, и, хотя проработал на «Студебеккере» сорок лет, не мог смириться с той болью, которую причинил бы семье, вынудив всех просто упаковать вещи и переехать. В Саут-Бенде жила не только его семья, но и друзья и избиратели. Так что дед отказался, потому что у Бальдони на первом месте — семья. Однако он не знал тогда, что, отказываясь от работы, потеряет и свою пенсию — ведь федеральной поддержки не было. Это обернулось трагедией, он остался ни с чем. В какой-то момент дед даже работал уборщиком по ночам, чтобы свести концы с концами и поддержать семью. Да, именно так: из сенаторов — в уборщики. Хотя дед и помог множеству людей в городе, сам он был слишком горд, чтобы просить о помощи в этот тяжелый для себя период, так что этот небольшой откат не вошел в официальную летопись нашей семьи. Я могу лишь представить, какой тяжести груз давил на него и какое одиночество он ощущал, молча страдая и не имея возможности с кем-либо поделиться. Как сумел бы великий человек, посвятивший жизнь помощи другим людям, попросить помощи у них? Я не знаю, считала ли семья неуместным или оскорбительным обсуждать это, учитывая, чего он достиг в своей жизни, либо они просто предпочли обо всем забыть. Как бы то ни было, в моих глазах — в глазах того, кто никогда не мог встретиться с ним, поговорить и услышать его историю, — все это стало выглядеть иначе; эти факты его биографии не только заставили меня еще больше уважать деда, но и помогли мне лучше понять себя самого и отдельные проблемы, с которыми я борюсь по сей день.

Для поколения моего деда было нормально страдать молча, не обращаться за помощью, никогда не показывать слабости. Таким образом мой дед и почти все его современники мужского пола страстно боролись за звание «полноценного мужчины» по всем традиционным критериям. В то время они, наверное, говорили об этом как о своей «обязанности» обеспечивать и защищать, трудиться до седьмого пота и все такое. В этом присутствует достоинство, но меня поражает мысль о том, насколько одинокими они были со своей убежденностью, будто должны всего добиваться сами. Я многое отдал бы за возможность встретиться с дедом Луи. Чтобы обнять его, поговорить с ним. Поблагодарить за все, что он сделал для своей семьи, за его смелое решение начать все заново в новой стране, за желание основать семью. Но еще я сказал бы ему, что люблю его независимо от всего этого. Я люблю его за то, кем он был для моего отца, бабушки, моих теть, дядей и всех окружающих людей. Я хотел бы, чтобы он знал: как мужчина он был не просто «полноценным», а более чем полноценным… независимо от работы, которую он выполнял, или от количества денег, накопленных к концу жизни.