Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни

Если бы только он мог спуститься с супергеройского пьедестала, посадить меня рядом и позволить мне увидеть его слабости и ошибки, тогда у меня появился бы шанс обойти несколько мин на своем пути, на которые я наступил. Но я узнал и другую истину: возмущение, гнев, которые я недавно проработал, возникли вследствие того, что я сам стал отцом. Я увидел, что, сам того не понимая, укрепляю убеждение о необходимости поддерживать благополучный образ. Я не могу злиться на отца за то, что он передал мне этот сценарий; в конце концов, он был и остается потрясающим отцом, и его стиль отцовства значительно превосходит дедовский. И все же, чтобы дать гневу уйти, я должен позволить себе прочувствовать его. Я должен сжиться с обидой, неудовлетворенностью и ограничениями, которые приходят с грузом, возложенным мужественностью на многих из нас — включая наших отцов. Но более всего я хочу сфокусироваться на позитивных способах, с помощью которых мы, как общество, развиваемся от поколения к поколению, ведь благодаря им прямо сейчас происходят прекрасные изменения; а обесценивание может подорвать работу всех людей, вложивших свои силы в этот прогресс.

ПРОГРЕСС ПРИСУТСТВИЯ

Значительные изменения за последние годы претерпели роль и участие отцов в процессе рождения детей. Тетя Сьюзи рассказывала мне, что мой дедушка хотел находиться в родильной палате в момент ее рождения (в 1940-х годах), однако администрация больницы не допустила его туда — несмотря на то, что он был сенатором. Вместо этого его отправили в «комнату ожидания для отцов» — там он, как и все остальные отцы, мерил шагами комнату, напивался дрянным кофе и ждал рождения ребенка с коробкой сигар, повязанных голубыми и розовыми ленточками, чтобы раздать их позже, когда ему скажут пол ребенка. В 1940-х и 1950-х годах мужчины почти никогда не присутствовали в родильной палате при родах жен — это предписывали закон и нормы. Вероятно, тогда было бы странно допустить мужчину в родильную палату (только не надо переходить на тему стимуляции родов — обычное дело в те времена… речь совсем о другом. Если вы хотите, чтобы ваша кровь закипела, просто поищите материалы о том, какую медицинскую систему мы, мужчины, создали, причислив роды к болезни, и как мы буквально связывали женщин и проводили медицинские процедуры без их согласия). Но надежда есть! Прогресс идет, мы движемся вперед — сегодня около 95% отцов присутствуют при родах, перерезают пуповину, принимая на себя столько забот, сколько возможно, прижимают своих новорожденных к себе и, что еще важнее, дают больше свободы своим партнерам. Это вдохновляющая и обнадеживающая статистика.

Когда я готовился к рождению нашей первой дочери, Майи, отец рассказал мне, что тот момент, когда он увидел мой приход в этот мир, был одним из самых мощных и духовно насыщенных в его жизни. Ему нравилось наблюдать за беременностью моей мамы, за тем, как внимательно и осторожно она относилось ко всему, что входило в ее тело, — и то же самое делала Эмили во время обеих наших беременностей. Взрослея, я часто слышал истории о том, как мама требовала чего-нибудь странного, чего она хотела немедленно съесть, и мой отец отправлялся на поиски в любое время дня и ночи. Ее обычными пристрастиями во время беременности мной были форшмак (это блюдо обычно готовят к еврейским похоронам, и найти его не так-то просто) и шоколадный кекс с масляным кремом. Отец, человек изобретательный, всегда изыскивал способ удовлетворить желания мамы, независимо от того, в какой момент и где эти желания ее настигали. Он массировал ей пятки и потакал всем ее прихотям, постоянно находился рядом и был готов к общению. Мама на самом деле хотела рожать без врачей, естественным путем, но после тридцати шести часов интенсивной родовой деятельности стало ясно, что мне не судьба прийти в мир таким способом. Так что она решилась на эпидуральную анестезию и родила меня при помощи кесарева сечения. По счастью, отец прошел специальные курсы, что позволило ему оставаться в операционной, иначе его не допустили бы туда. Когда я в конце концов появился, отец первым взял меня на руки, запеленал и передал маме, которая, конечно, не могла двигаться из-за эпидуралки и перенесенной операции. Он приложил меня к ее лицу, щека к щеке. Она описывает этот момент как начало влюбленности и до сих пор считает его счастливейшим мгновением своей жизни. Отец говорил, что просто хотел увидеть, как я приду в этот мир, услышать мой первый вдох, перерезать пуповину и помочь моей маме укрепиться в вере, что Бог есть.