Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни

«Много о себе думает». Какое странное выражение. Тем не менее в старшей школе я старался стать своей полной противоположностью. Во мне ничего не было от себя и много было от кого угодно другого. Я подражал манерам, повторял фразы, мнения, прислушивался к советам парней, которых считал самодостаточными, — парней, которые были популярными, нравились девушкам, умели говорить и пользовались авторитетом. И когда я случайно узнавал, что меня называют самоуверенным, это казалось мне крайне странным, потому что я прекрасно осознавал свое шаткое положение в социуме и ощущал глубоко укоренившуюся неуверенность в себе. Многое в моем образе было напускным, наигранным. Сейчас, вспоминая о том времени, я вижу себя под маской и сочувствую себе тогдашнему. Люди воспринимали меня как высокомерного подростка, способного влезть в любой разговор со своими глупыми шутками. Они не замечали того, что я старательно прятал: этого же подростка, который возвращался вечером домой, изможденный постоянной игрой. Он притворялся равнодушным к подколкам своих друзей; притворялся, будто не грустит из-за того, что девочка, которая ему нравится, видит в нем лишь друга; притворялся, что выковыривать остатки пищи из-под скобок в конце каждого дня не отвратительно; притворялся уверенным в себе парнем, хотя даже не представлял, что это такое — быть уверенным в себе. К счастью, у меня была мама, знавшая по собственному опыту, каково это — когда тебя травят, отвергают и высмеивают; она всегда давала мне возможность выплакаться — и прожить все свои эмоции. Я благодарен ей и ее умению слушать, а также тому, что она постоянно напоминала мне о тех — хороших — сторонах моей личности, которые оставались невидимыми для других, так как я стремился спрятать их.

В смелой и мощной книге «Неукротимая»[13] Гленнон Дойл подробно описывает момент, который изначально не собиралась публиковать. Пытаясь помочь освобождению женщин, Гленнон признаёт собственную уязвимость и делится тем, что скрывала всю свою жизнь. Она использует термин «золотые», описывая учеников старших классов, из числа которых ежегодно выбирали короля и королеву школы, — тех, кто, казалось, с самого рождения сиял чуть ярче остальных. Дойл так хотела тоже быть «золотой», что нашла способ обмануть всех и войти в число избранных, из которых позже выбирали победителей — а победа могла полностью изменить ее жизнь. Я в общем-то прекрасно понимаю ее. Эти бессмысленные и подлые конкурсы и для меня были самыми болезненными и одинокими моментами школьной жизни. Эти анкеты, в которых каждому предлагалось написать имена восьми учеников — самых симпатичных, самых крутых, самых спортивных, самых очаровательных, самых красивых… самых золотых среди нас. Каждый год я тайно надеялся, что кто-нибудь — хоть кто-то — сочтет и меня достойным оказаться в этом списке. И да, каждый год я вписывал туда свое имя. Не потому, что рассчитывал на победу, а потому, что хотел, чтобы кто-нибудь, все равно кто — пусть всего лишь тот, кто подсчитывает голоса, — увидел мое имя и узнал: меня назвали достойным и достаточно хорошим, чтобы отнести к «золотым». Забавно, я писал свое имя, потому что считал себя недостойным, но надеялся, что кто-то другой решит иначе. Каждый раз, не попадая в номинацию, я составлял список того, что должен изменить в своем поведении или в себе, чтобы на следующий год войти в круг избранных. Может быть, будь я чуть добрее, смешнее и шумнее, я достиг бы больших успехов, побил бы больше рекордов. Но я всегда оказывался недостаточно хорошим. Вспоминая об этом сейчас, я думаю обо всех детях, которым приходилось терпеть эти пытки, детях, которые чувствовали то же, что и я, и так же, как и я, прятали это в себе, никогда не подавая вида. Сколько из нас смотрели друг на друга, думая: «Он золотой, а я нет»? Я очень хочу, чтобы все мы — обитатели мира, где каждый пытается приспособиться, — поняли: реальная уверенность в себе состоит в том, чтобы любить себя и верить в собственную самодостаточность. Я не осознавал этого раньше и собирал свой защитный костюм, деталь за деталью, создавая видимость самоуверенности, позволявшую чуть легче переносить одиночество.

Моя внешняя самовлюбленность была попыткой компенсировать неуверенность в себе и особенно в тех моих сторонах, которых я стыдился. Самовлюбленность обычно возникает из-за наших комплексов — ведь никто на самом деле не бывает самовлюбленным по своей природе. Чрезмерная гордыня — это, как правило, побочный эффект стыда, и уж поверьте мне, я достаточно стыдился своей чувствительности. Высокомерие стало защитой, которую я надевал по утрам и частенько забывал снять вечером. Я хотел контролировать все, быть напористым, уверенным в себе и оберегать себя от человека, спрятанного под броней, — чувствительного, смущенного, неуверенного. Потому что одно я знал точно: невозможно быть одновременно сильным и чувствительным, уверенным в себе и сомневающимся.

СЦЕНАРИЙ УВЕРЕННОСТИ В СЕБЕ