Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР

Взамен «равного для всех погребения» этот конфликт способствовал формированию причудливой двухуровневой системы похорон, которая появляется в первые годы советской власти и сохраняется до самого конца существования СССР. В течение 1920-х годов демонстративные политические похороны революционеров и героев Гражданской войны постепенно формируют особый церемониал похорон советских лидеров и представителей номенклатуры. Самыми известными похоронами такого рода были похороны Ленина в 1924 году и Сталина в 1953 году. Эти церемонии, хотя и привлекли огромное внимание современников, не оказали существенного влияния на похоронную культуру в целом. Для похорон других коммунистических вождей рангом ниже выработался другой ритуал, важной частью которого была кремация в Донском крематории в Москве и захоронение урны с прахом в некрополе у Кремлевской стены. Некоторых советских лидеров, умерших не в столице, перевозили в Москву для торжественной кремации, как это было с С. М. Кировым. Советские лидеры меньшего масштаба и представители номенклатуры, которые не удостоились чести быть захороненными в Кремлевской стене, могли быть также кремированы в Донском крематории или захоронены в землю, особенно если они умирали вдали от единственного в стране крематория. Однако и в этих случаях их похороны становились важнейшим публичным массовым действом, предполагавшим присутствие сотен зрителей, траурные речи у могилы, некрологи в газетах, пышные процессии и т. д. Иными словами, эти похороны становились социальным актом, в ходе которого новая власть еще раз подтверждала ценность своих ориентиров и героев. Как отмечает Юрий Левинг, смерть советских героев полагалось регулярно переживать заново. В материалах прессы «прослеживается тщательно выстраивавшийся медийный стереоскопический эффект, в котором спрессованные в одно плоское измерение минувшие памятные даты большевистского мартиролога отмечались с той же энергией, что и происходящее здесь и сейчас. В процессе скольжения по заголовкам массовой печати для исторического читателя середины тридцатых годов зыбкая грань между живым и мертвым почти стиралась: человеческая смерть переставала быть уделом исключительно интимно переживаемого горя, но превращалась в точку отсчета в публичном календаре новейшей эпохи революционной борьбы»666. Смерть советских героев, таким образом, оставалась в актуальной повестке долгие годы. Регулярные обращения власти к памяти «правильных» покойников структурировали настоящее и формировали образ будущего. В этом контексте всенародное торжественное «празднование» столетия со дня смерти Пушкина в 1937 году перестает казаться столь вызывающим и странным.

Статусные советские похороны, реализуемые в рамках утопической модели, были запоминающимся событием, зрелищем, общественным мероприятием. Похороны простых людей, т. е. подавляющее большинство советских похорон, вовсе не были таким ярким социальным явлением. Будучи одной из составляющих внутренней государственной политики, они всё больше и больше мигрировали в сферу простой утилизации тел, в результате чего в обществе распространялось общее ощущение маргинальности этих практик и, шире, маргинальности «обычной» смерти. Не в силах объяснить огромные расходы на благоустройство городских кладбищ и поддержание похоронной инфраструктуры, органы государственной власти (и партийные, и советские) передают полномочия на управление этой сферой нижестоящим организациям, постепенно теряя к ней всякий интерес.