О Христе по-другому. Подлинный смысл Страстей Христовых

Но если мы откажемся всмотреться в тайну зла в жизни и смерти Христа, то тем самым мы откажемся и от попытки понять тайну зла в нашем мире, а ведь зло в нем есть, вот оно, и страдание, часто страшное, и смерть. Невозможно о них умолчать, вычеркнуть их, закрыть глаза, отвернуться, сделать вид, что их нет. Невозможно жить с закрытыми глазами! Как только мы снова их откроем и повернем голову, зло уже тут как тут, ужасное, да, огромное, вездесущее, как огромный знак вопроса над всеми нашими головами, потому что угрожает оно нам всем, и тем, кого мы любим, и нам самим.

Именно потому, что оно так ужасно, с ним и нужно бороться любыми способами, причем как с физическим злом, так и со злом моральным. Это входит в обязанность каждого христианина и даже каждого человека. Все эти философы и богословы были правы, когда настаивали на этом. Притча о милосердном самарянине (Лк 10: 29–37) прекрасно иллюстрирует эту мысль. Только вот зло похоже на гидру, у которой то и дело отрастают все новые и новые головы. На смену побежденным вирусам тут же приходят новые вирусы. Новые диктаторы приходят на смену тем, кого удалось обратить в бегство или обезвредить. Корни зла уходят слишком глубоко. Все наши терапии и стратегии борются лишь с его проявлениями, лишь с тем, что лежит на поверхности. Источник зла метафизического порядка. А ведь очевидно, что представление о самом характере нашего спасения зависит от того, что именно мы считаем источником зла.

Когда Страсти не имеют смысла

Для св. Фомы Аквинского зло, даже физическое, это не последствие греха, и даже не последствие первородного греха. У него к тому же, вопреки тексту Книги Бытия, вопреки учению апостола Павла (Рим 5: 12) и привычному учению церкви, включая сюда и последний катехизис[182], появление смерти вызвано отнюдь не первородным грехом. Она была уже частью Творения, как его восхотел Бог. Не имея возможности привести здесь детальный разбор текстов св. Фомы, ограничимся лишь одним отрывком из одного из самых известных его комментаторов — Сертилланжа:

«Примечательно, что даже такой строгий мыслитель как святой Фома Аквинский, ex professo исследующий проблему зла в семи параграфах „Суммы теологии“ (Ia, 48–49), ни разу не упоминает ни первородный грех, ни Сатану. Это для него всего лишь частные случаи, о которых речь пойдет в свою очередь, но которые не имеют никакого отношения к происхождению зла»[183]. По св. Фоме, Бог сам восхотел, чтобы было зло, ради большего разнообразия мира: «…совершенство мира требует неравенства между созданиями для того, чтобы все степени доброты были бы в нем получены. Итак, первая ступень доброты в создании настолько доброго бытия, что оно не смогло бы никогда ее лишиться; другая ступень: бытие могло бы лишиться блага, даже если в нем оно есть. …и не хвалили бы ни карающую справедливость, ни терпение гонимого человека, если бы исчезло беззаконие преследователя». Подробнее смотри об этом в моей книге «Чтобы человек стал Богом»[184].

Св. Фома объясняет нам, что для того, чтобы выразить всю совокупность «атрибутов» Бога (переводятся то как качества, то как полномочия), нужно, чтобы в мире были представлены все степени бытия, как в плане моральном, так и в плане физическом. То есть нужно, чтобы были святые и чтобы к ним Бог проявил справедливость своего воздаяния; нужно, чтобы были грешники, к которым, после их покаяния, Он проявит милосердие дарованием прощения, и еще такие грешники, в отношении которых Он проявит справедливость осуждения. И все это в полнейшем произволе. Он специально создает тех, кто может случайно «лишиться блага», а затем ждет, чтобы некоторые из этих «лишенцев» стали палачами, чтобы получить горсточку столь необходимых мучеников. Заметим также, что в богословии св. Фомы вполне могли бы точно также появиться и существа, неспособные «лишиться блага». Но тогда не представился бы случай и для «карающей справедливости». А это было бы так жалко! В таком богословии предопределения заводить разговор о роли Христа как Спасителя будет уже чем-то лишним. Тут не понятно, и чем же могут помочь нашему спасению святые, заново проживающие Страсти Христовы и разделяющие с Ним Его страдание. Самое существенное в христианстве в такой оптике просто теряет смысл. Но Аристотель был бы доволен. Сатана тоже.