О женской стыдливости

Дурной стыдливости следует избегать независимо от того, проявляется ли в ней чрезмерность, или она мотивирована страхом. Но можно ли сказать, что «добрая стыдливость» при этом восхваляется? Ее роль очень близка к роли стыда; она должна помешать нам исполнить то, что повредит нашей репутации, или показать то, что может ей повредить. Педагог Ликон видел в стыдливости и любви к поощрению два основных принципа воспитания. Они — как узда и шпоры для лошади: стыдливость, как узда, сдерживает, а поощрение подгоняет коня. Стыдливость зависит от стыда и не более его достойна похвалы.

Мы видим здесь, как изменилась концепция стыдливости у греков. У Гомера причины, вызывающие краску стыда, могут быть честными или бесчестными. Когда Телемах смущается в разговоре со зрелым мужем, в этом нет ничего недостойного, но он испытывает «стыдливую робость». В большинстве случаев, рассмотренных Аристотелем в «Никомаховой этике», человек краснеет от стыда из-за пороков. Стыдливость — похвальное чувство для юноши, подверженного страстям. Он еще не научился подлинной добродетели, и стыдливость помогает ему избежать пороков. Зато зрелый муж, старец испытывают стыдливость как осознание того, что совершен некий неприглядный поступок, и стыдливость у них порождает стыд. Стыдливость в этом случае не может быть похвальна, ведь она возникает как реакция на поступки, которые нельзя было предугадать заранее. Но она не может рассматриваться как добродетель.

Такой взгляд очень интересен: оказывается, что тот, кто не совершает предосудительных поступков даже в мыслях, испытывает чувства, которые выше стыдливости. Это невинность, сопоставимая с невинностью до грехопадения, однако она воспитана добродетелью. Стыдливость, таким образом, как и стыд, приложима только к предосудительным поступкам.

У Аристотеля очень ясно видно, что стыд и стыдливость связаны в нашем сознании с мнением других. Мы не испытываем стыда перед тем, чье мнение не имеет для нас никакого значения, перед ребенком или животным. Эти два чувства не могут быть абсолютным тормозом, удерживающим нас от невоздержанности: мы охотно предаемся пороку рядом с товарищами по пирушке или разгулу. Эти чувства носят относительный характер, поэтому и не могут считаться добродетелями. В лучшем случае можно сказать, что они располагают нас к добродетели, так как удерживают от порочных действий.

Стыдливость значительно теряет здесь свою ценность: она не ведет к добру, но удерживает от дурного поступка, если, как нам кажется, он не вызовет одобрения в глазах тех, кого мы уважаем. Заметим еще, что у Аристотеля почти все примеры соотнесены с мужским поведением, тогда как мифологическое представление о стыдливости связывалось в первую очередь с женщиной. Обесценивание мужской стыдливости сказалось отчасти и на представлениях о стыдливости женской. Философы никогда не сомневались в том, что от женщины следует требовать чистоты. Таким образом, на фоне размышлений об относительности мужской стыдливости оказалось, что женская стыдливость воспринимается в первую очередь как необходимое женское достоинство.

Римские философы, сформировавшиеся под влиянием греческих школ, разграничивали стыд, стыдливость и чувство чести примерно так же. Однако слова-синонимы pudor и verrecundia имеют несколько разный смысл, в зависимости от того, применяются ли они к женщине или к мужчине. У женщины речь идет в первую очередь о стыдливости, а у мужчины — о чести. При этом первое слово означает, скорее, непосредственное чувство, знаком которого может быть румянец на лице, а второе более рациональное. К тому же богиня Стыдливость связана по большей части с женской стыдливостью. Это несколько меняет восприятие стыдливости.

Сенека разграничивает добрую и дурную форму стыдливости. В «Письмах к Луциллию» (кн. XI) он пишет, что дурной стыдливостью можно назвать чувство, которое мешает человеку выступать на публике. Но если молодого человека привели в Сенат, где он должен выступить как свидетель, и он краснеет, это вполне приличествующая стыдливость. Стыдливость — знак превосходства. Нас оскорбляет бесстыдный поступок вышестоящего, так как в нем мы видим презрение к нам, но бесстыдство нижестоящего никак не задевает нас. Так, например, ребенок колотит родителей, плюет на мать, выставляет напоказ то, что следует прятать, но мы не оскорблены этим, так как ребенок неспособен нас презирать. Точно так же непристойные выходки раба нас даже забавляют. Оскорбить может лишь тот, кто сюит выше нас, а бесстыдство того, кто стоит ниже, нам безразлично. В этом проявляется благородная невозмутимость, которую мудрец выказывает на людях.