О женской стыдливости

Правда говорит, что атлеты былых времен были настолько стыдливы, что, садясь, скрещивали ноги так, чтобы не были видны половые органы. Встав, они стирали отпечаток полового органа с песка, чтобы он не мог оскорбить того, кто его увидит. О наготе бегунов речь не идет, и педагог вовсе не упоминает о набедренной повязке. Это еще раз подтверждает, что утверждение Дюера о том, что она использовалась атлетами, необоснованно, а более поздняя история об упавшей во время бега повязке не может служить доказательством того, что ее носили всегда. В то же время мы видим здесь свидетельство, что вне соревнований наготу следовало прикрыть. Однако стыдливый педагог требует особого жеста, а не какого-то покрова.

Означает ли это, что во времена Аристофана атлеты потеряли всякий стыд? Совсем нет. Правда возмущается, что атлеты выставляют напоказ свои половые органы, когда сидят на краю беговой дорожки. Но она возмущается и тем, что во время священных танцев половой орган прикрывают. «Я задыхаюсь от негодования, когда вижу на Панафинеях тех, кто прикрывается щитом, не думая, что оскорбляет этим Тристогению (Афину)». Пиррихий — военный танец, в котором, по преданию, богиня-воительница выразила свое торжество по поводу победы над титанами. В память о той победе танец ежегодно исполнялся на афинском празднике тремя группами танцоров: мальчиками, подростками и мужчинами. На дошедших до нас вазах и барельефах мы видим обнаженных танцоров, щиты которых отставлены от тела. Если прикрыться щитом, то движения танца изменятся, а в священном танце это равносильно кощунству. Подобный жест привносит понятие спада в ту наготу, что считается невинной, то есть в конечном счете он снимает с наготы покров, призванный окутать тело, обнаженное для священного ритуала.

Таким образом, Правда порицает не то, что юноши выставляют напоказ мужские половые органы, а то, что они делают это в неуместной ситуации. Равным образом, она осуждает чувство стыда там, где речь идет о естественной наготе. Сама по себе нагота не вызывает осуждения, порицания заслуживает то вожделение, что она вызывает. Правда порицает юношей, предающихся противоестественным порокам в гимнастическом зале. Но педерастия как таковая не вызывает осуждения, и он хвалит тех мужчин, что подходят к своим любовникам («Эрастам») без ложного кривляния. Вне стадиона, в храме, нагота вызывает стыд, а гомосексуальным отношениям нет места. Два типа наготы различаются очень четко: та, что вызывает вожделение, и та, что окутывает тело невидимым покровом стыдливости — «украшения юноши». Подобным образом Афиней Навкратий возмущается обычаем этрусков, следуя которому молодые рабы прислуживают на пирах обнаженными: там, где царит нравственная распущенность, нагота не может быть невинной.

Правда, в чьих словах воплощено старое представление о стыдливости, «задыхается от возмущения» при виде юношей, прикрывающихся щитом во время танца. Для нас подобный жест был бы знаком стыдливости, но для нее он бесстыден. Этот жест превращает священную наготу в наготу эротическую и привлекает внимание к тому, что пытается скрыть. Другими словами, стыдливость определяется не по тому, виден или нет половой орган, а по тому, какое этому придается значение. На взгляд того, кто сексуально возбужден, даже след от мошонки и пениса на песке может показаться непристойным. Но тот, кто глядит нейтральным взглядом, не увидит ничего постыдного в обнаженных половых органах. Понятно, что судить взгляды Правды с наших сегодняшних позиций было бы опрометчиво.

Итак, в V веке нагота могла быть окутана покровом стыдливости и не вызывать вожделения. Однако это не первобытная мифологическая не-стыдливость. Незримый покров исчезает, когда во время отдыха атлета его тело снова становится объектом желания, или же тогда, когда обнаженный танцор прикрывается щитом. Желание прикрыть наготу само по себе предполагает, что быть голым — стыдно, а это значит, что целомудренной наготы больше нет. Противоположные мнения Правды и Кривды сходятся в одном пункте: не существует такой «не-стыдливости», при которой, в любых обстоятельствах, нагота считалась бы невинной. Правда говорит о том, что нагота атлета на краю стадиона вызывает вожделение, а Кривда смущена при виде священной наготы. Но оба персонажа сходятся на том, что в гимнастическом зале нагота целомудренна; такое понимание наготы как раз устанавливается в это время в классической Древней Греции.