О женской стыдливости

Эта эволюция не ускользнула от Монтеня. Он показывает, что наше желание приумножается, когда необходимо преодолеть трудности, чтобы его удовлетворить, в особенности когда речь идет о женской стыдливости. Для чего нужно укрывать до самых пят то, что одни так хотели бы продемонстрировать, а другие — увидеть? Для чего нужна девственная стыдливость, вся эта церемония и эти препятствия, если не для того, «чтобы усилить наше желание преодолевать, разжечь наш аппетит»? — спрашивает он в своих «Опытах». Он рассказывает, как женщины Пегю, по преданию, хотели вновь завоевать своих мужчин, склонных к гомосексуализму, нося лишь набедренную повязку, открытую спереди: им следовало бы укрываться больше, считает он, поскольку «полный голод переносится еще тяжелее, чем когда он утоляется, по крайней мере зрительно».

Стыдливость в классическую эпоху отличается от стыдливости Средневековья, которая прятала то, что могло охладить желание, но с большей легкостью показывала это вне ситуаций, связанных с эротизмом. Согласно Монтеню, желание усиливается, когда нужно преодолевать препятствия, но оно присутствует явно. Тогда как философы XVIII века, которые полностью реабилитировали женский пол, считают, что обострение желания порождается силой нашего воображения. Фонтанель в своем «Письме Госпоже Маркизе *** о наготе дикарей» замечает, что сладострастные картины «оказывают меньшее эмоциональное воздействие», чем изображение кровати за задернутыми занавесками, через которые видны две пары ступней: «Нам нравится догадываться, что же там происходит», — объясняет он. Напротив, когда все достается легко, желание притупляется. Для этой эпохи характерна игра с одеждой, намеки, уловки, различные приемы — все это искусство прятать то, что можно открыть и вызвать желание, причем все это развивается до такой степени, что стыдливость и кокетство в конце XVIII века будут считаться оружием Природы, используемым для усиления мужского желания. «Истинное искусство — это такое искусство, которое таковым не кажется, и нужно еще приложить все усилия, чтобы его спрятать», — сказал Кастильоне. И умение владеть непринужденными манерами при дворе — это тоже тонкое искусство куртизанки.

Взгляд другого

Прилично ли женщине заниматься плаванием? Конечно, нет: для «скромной женщины» это «противоречит всем законам природы». Это утверждение звучит неожиданно, если не принимать в расчет факта, что в те времена вообще не существовало купального костюма и стыдливая женщина могла купаться только в рубашке, которая мешала ей двигаться в воде.

Женщина, переплывающая Сену в чем мать родила, привлекла бы к себе внимание окружающих во все времена. Но в XVI веке взгляд, которым на нее смотрит мужчина, обусловлен новой системой приличий. Именно это произошло с придворными короля Карла IX (1560–1574), которые застали момент, когда абсолютно обнаженная и «красивая в своем совершенстве» женщина выходила из воды прямо у них на глазах, переплыв Сену от Лувра до Сен-Жерменского предместья. Без тени смущения она, не спеша, выжала волосы под пристальным взором короля и восхищенных зрелищем придворных, а «затем удалилась, унося с собой взгляды и сердца всех присутствующих».

Король выражает свое осуждение лишь молчанием: настолько «странным и необычным» кажется ему поведение этой женщины. Но когда об этом узнает Пьер Ланкр — теолог и советник Парламента в Бордо — тот выразит свое неодобрение открыто: «это непристойное занятие для дам, не соответствующее их стыдливой природе». Он настаивает на том, что женская нагота эротична. Это касается наблюдателей, которые позволяют купальщице покорить свои сердца, тогда как душа «благочестивая и стыдливая» возмутилась бы подобным зрелищем. Это касается и «новой Венеры»: только необузданное желание открывает то, что обычай, нравственность, закон и нормы приличия повелевают прятать. Эту точку зрения Пьер де Ланкр высказывает в своей книге «Картина непостоянства и нестабильности всех вещей» (1610).