О женской стыдливости

Несмотря на различие мнений о природном и социальном происхождении стыдливости, обе стороны соглашаются в одном: стыдливость больше не является женской сущностью, она возникла по какой-то определенной причине, а затем стала постоянной чертой поведения. В этом Руссо согласен со своими противниками. Он вновь подтверждает свои убеждения в романе «Новая Элоиза» (1760): стыдливость является не соглашением, а естественным институтом, «которому легко придать здравый смысл», естественным во имя разума: те, кто ее защищают, стремятся познать ее причину, а не следствия. Отпал вопрос о том, чтобы ссылаться на старый аргумент о стыдливости утопленниц.

Современные концепции стыдливости устанавливаются в условиях, далеких от философских баталий, проходивших между видными умами в эпоху Просвещения. Луи Шарпантье в своей работе «Приличие само по себе, у разных народов, людей и социальных слоев, доказанное фактами» (1767) ставит стыдливость и приличие лишь на последнее место в прогрессе социальной жизни. Тем не менее он считает, что приличие, как и другие добродетели, «глубоко впечатано в сердца людей рукой Вечности»; это «достоинство, доставшееся нам от наших первобытных предков, а не результат национальных предрассудков». Как и любое достоинство, она не меньше других подвержена колебаниям: ее душат страсти, ее укрепляет воспитание. И вот у нас уже есть аргумент для сторонников приобретенной стыдливости: она лишь усиливает стыдливость естественную.

Если говорить о народах, которые укрывают то, что мы демонстрируем, то можно утверждать, что они просто живут по другим законам, но не в анархии. Впрочем, существовало ли когда-нибудь природное состояние где-либо еще, кроме нашего воображения? Пришв ние того факта, что наряду с общественным приличием существует приличие примитивное (то, что современный словарь утвердит, противопоставляя понятия приличия и стыдливости), есть наиболее оригинальный вклад этого сочинения в философию данного вопроса. Нагота жителей острова Формоза объясняется классически жарким климатом, так же как и ношение одежды в северных странах — холодом. Но, как добавляет Шарпантье, укрывание тела в течение летнего зноя расценивается как позор. Это является доказательством того, что нагота — осознанный обычай, разделяемый всем обществом. «Необходимость стала добродетелью, Закон вошел в привычку, приличным стало то, что ему соответствует. У этих народов приличие — в наготе, необходимой для сохранения их здоровья». Таким образом, на этом острове, как и в Европе, стыдливость — врожденное качество, но принявшее иные формы в силу различных климатических условий. Другие примеры свидетельствуют об этом желании объяснить обычай, противоположный нашему понятию приличия, необходимостью, порожденной первоначальной стыдливостью. Если некоторые народы «применили Приличие там, где его не было», то, по крайней мере, они были «вынуждены применить его где-то».

Рациональная стыдливость

Во второй половине XVIII века изменилось не только понятие женской стыдливости, другими стали и ее проявления. Парижская аристократия подшучивает над Сюзан Некер — женой банкира и матерью мадам де Сталь. Ее отцом был швейцарский пастор, и она принесла с собой в Париж «пуританство и ханжество самой строгой кальвинистки». Но общение с энциклопедистами привело ее к «абсолютному скептицизму» и вызывающей манере одеваться, что сочеталось с излишней стыдливостью речи. «По ее представлениям, ничто не могло продемонстрировать ее изысканность лучше чрезвычайно глубокого декольте — в ее глазах это было высшим проявлением элегантности и признаком аристократического благородства». Но дамы высшего света больше не следовали моде, и такое «выставление груди напоказ» вызывает пересуды в обществе. Все это тем более удивительно, что у нее сохраняется утонченность и манерность языка (например, она называет куриную гузку митрой) и деликатность поведения: она ездит только в закрытой карете, чтобы не ощущать лошадиный запах. Такой карикатурный образ создан в «Воспоминаниях маркизы де Креки».