Очерки истории Ливонской войны. От Нарвы до Феллина. 1558–1561 гг.

И буквально пара слов о командном составе — «большим» воеводой со своим набатом (тем самым, на помосте, возимом на 4 лошадях, с 8 барабанщиками, о котором писал английский посол и мемуарист Дж. Флетчер) был назначен «столп царства», родовитейший и опытный боярин князь И.Ф. Мстиславский (второй в боярской иерархии, а первый, боярин И.Д. Бельский, в это время с ратью из 5 полков с 10 воеводами и 46 головами стоял в Туле, а еще три полка с 7 воеводами, среди которых был 3-й в тогдашней русской военной иерархии князь М.И. Воротынский, стояли «в Поле»). В «товарищах» у него ходил боярин М.Я. Морозов, тот самый артиллерийский «эксперт», который руководил большим нарядом во время казанской эпопеи 1552 г. и только что, несколько месяцев назад, — командовал нарядом же при осаде и взятии Мариенбурга-Алыста. В списке воевод мы также видим князя П.И. Шуйского, героя нарвского взятия и летней кампании 1558 г. А.Д. Басманова, все того же Курбского, Алексея и Данилу Адашевых. Одним словом, это было нечто новое и необычное, чего еще Ливония не видела. Жаль только, летописец не сообщил, каков наказ был учинен царем и боярами Мстиславскому со товарищи, ограничившись стандартной фразой — «над Немцами воиною промышляти, как милосердный Бог помочь подаст и утвердит».

О том, что «тираническая кровавая собака» и «заклятый враг нашего и всего христианства» готовит новое наступление на Ливонию, «германы» догадывались еще весной. Одна только возросшая активность мелких русских отрядов, набегавших тот тут, то там на владения ордена и рижского архиепископа, говорила сама за себя, не говоря уже о поступавшей непрерывным потоком информации от ливонских доброхотов в Ругодиве и Юрьеве! Так, 22 апреля ратманы Ревеля получили от своих информаторов известия из Нарвы и Дерпта о том, что русские готовятся к вторжению, а 30 апреля пришло новое известие, что в Дерпт прибыло 6 тыс. русских и что русские наводят два моста через Эмбах[323]. Признаки надвигающейся бури были более чем явственны, но Ливонская конфедерация вступала в новую кампанию совершенно обессиленной внутренними распрями. Как писал Г.В. Форстен, «борьба партий, разъединенность и своекорыстие достигли в Ливонии крайних пределов; об общих действиях мало кто думал, и летописец ливонский (Реннер. — В. П.) прав, когда говорил, что не знает, кого считать за друга, кого за врага». Никто не хотел брать на себя ответственность и все обращали свой взор к Кеттлеру, а тот «враждовал с Фюрстенбергом, недоволен был и появлением Магнуса (брат датского короля Фридерика II. — В. П.) в Ливонии, сталкивался постоянно с Ревелем, Ригою и другими городами». К тому же Кеттлер явно был не из тех, кто «к ополчению дерзостен и за свое отечество стоятель», предпочитая битвам дипломатию и интриги. Так и сейчас, столкнувшись с такими трудностями, «без войска и денег, он (т. е. Кеттлер. — В. П.) обращался к Польше, Пруссии и германскому императору»[324].

Правда, толку от этих обращений было немного. Прусский герцог отделывался сочувствием (хотя, по правде говоря, серьезной помощи гибнущей Ливонии он оказать не мог ввиду ограниченности собственных ресурсов), император, убедившись в том, что его предложение о посредничестве в русской столице отвергнуты, занял по отношению к Москве открыто недружелюбную позицию, но конкретной военной помощи Кеттлеру, своему вассалу, оказать также был не в силах. Оставалась надежда, что король Польский и великий князь Литовский Сигизмунд вмешается и защитит Ливонию, тем более что заключенный в 1559 г. договор с ливонцами его к этому обязывал.