Очерки истории Ливонской войны. От Нарвы до Феллина. 1558–1561 гг.

Осада Феллина, которая, как уже было отмечено выше, началась в ночь на 22 июля, полторы недели шла ни шатко ни валко. Лишь после того, как в лагерь Мстиславского прискакал гонец от Барбашина, а затем под охраной были доставлены пленники и трофеи эрмесской победы, осадные работы активизировались. По словам Курбского, «тогда под Филином стояхом, памятамись, три недели и вящее, заточя шанцы и биюще по граду из дел великих («день и ночь», tagk und nacht[335] — добавлял к этому Кеттлер в своем письме своим дворянам. — В. П.)…». Пока пушкари, стрельцы и казаки осаждали город и замок, русская конница продолжала опустошать прилегающие к Феллину местности — сидючи в Риге, магистр жаловался, что московиты mordt, raub und brandt не только окрестности самого Феллина, но их отряды действовали в Йервенском фогстве, под Каркусом, Руеном, Буртнеком, Венденом и Зегевольдом. Об этом же писала и Псковская летопись: «А как стояли воеводу оу Вельяна, и в то время посылали воеводы князя Андрея Коурбского и иных воевод по Рижской стороне воевати…»[336]

Сам Курбский по своему обыкновению похвалялся (приписывая себе чужие успехи), что он-де ходил к Кеси (Вендену) и там имел три сражения с ливонцами, в которых побил неприятелей, а под Вольмаром разгромил нового орденского ландмаршала, сменившего плененного фон Белля (а вот Псковская летопись полагает, что под Вольмаром-Володимерцем немцев побила «посылка князь Дмитрея Овчинин сын…»). Более того, князь разбил под Кесью, по его словам, еще и литовских ротмистров, посланных виленским каштеляном и старостой жемайтским И. Ходкевичем, после чего испуганный Ходкевич «поиде скоро из земли Лифлянские, аж за Двину реку великую от нас…»[337].

Факт столкновений между русскими и литовцами под Венденом подтверждают и другие источники. Так, Сигизмунд II в послании Ивану Грозному писал в августе 1560 г., что-де «некоторые охочие люди (литовские. — В. П.) и под войско твое (Ивана. — В. П.) приходили, поторжки с тобою мели…». Об этом же наказывал говорить в речи пред Сигизмундом своему посланнику и Иван Грозный, называя и место «поторжки» («под Кесью»), и имя «ротмистра» («князь Александр Полубенской с товарыщи», а Реннер говорит, что это были «польские татары»), и Псковская летопись (согласно которой князь А. Полубенский пришел-де изгоном на князя Андрея, да князь Андрей-де «литву побил под Кесью»). Правда, М. Стрыйковский сообщал, что князь Полубенский поразил под Кесью московскую «стражу» в 400 человек и взял в плен воеводу князя Ивана Мещерского (похоже, что это кто-то из Мещерских, кто был испомещен в Новгородской земле. В «Тысячной книге» есть два Ивана Мещерских с Новгорода — княж Федоров и княж Васильев сыны. — В. П.) и нескольких других знатных русских. Но и польскому хронисту доверять тоже не стоит, поскольку Иван Грозный отмечал, что в той стычке с Полубенским были «поиманы» и присланы к нему в Москву несколько литовских пленников — так что, скорее всего, состоялся обмен ударами[338].

Вне зависимости от того, насколько успешно действовали русские загоны и кто кого побил под Кесью, русские ли литвинов или же литвины русских, осада Феллина продолжалась. По словам Курбского, многодневная (невиданная — по словам Кеттлера) бомбардировка города и замка дала свои результаты — русские пушкари «разбихом стены меские». В ночь на 18 августа в городе начался сильный пожар. «В нощи стреляющее огненными кулями, — писал русский летописец, — и едина куля упаде в самое яблоко церковное, яже в верху великие церкви их бе, и другие кули инде и инде, и абие загорелося место». Псковская летопись связывала начало пожара в Феллине с прибытием в лагерь осаждающих по случаю празднования дня Успения Богородицы бывшего игумена псковского Печерского монастыря Феоктиста «с проскоурами и со святою водою», и, выходит, что молитвами игумена Печерского монастыря Корнилия и братьи «в неделю вечере», то есть 18 августа, случилось чудо, описанное Курбским, и «град Вельян загорелся ото огненных ядер и выгорел весь, ни хлеба не осталось»[339]. Пожары в Феллинском форштадте никто не тушил, и к утру от него остались лишь тлеющие головешки — уцелело всего лишь 5 (Ниенштедт) или 6 (Реннер) домов.