Очерки по психологии бессознательного

может столь же внезапно и исчезнуть из него, если ему доведется открыть один из тех могучих образов, которые придают миру иной облик. Речь идет о тех магических «representations collectives»[111], которые лежат в основании самого ключевого слова, а на высшем уровне – языка поэзии и мистики. Я вспоминаю об одном душевнобольном, который не был ни поэтом, ни выдающимся человеком вообще, а был просто тихим созданием, несколько мечтательно настроенным юношей. Он влюбился в девушку и, как это часто бывает, оставался совершенно неуверенным относительно взаимности ее чувств к нему. Но его первобытная «participation mystique»[112] заставила юношу считать само собой разумеющимся, что его возбуждение и смятение есть и возбуждение и смятение другого, что естественным образом очень часто случается на низших уровнях человеческой психологии. И вот он выстроил мечтательную любовную фантазию, которая, однако, внезапно разрушилась, когда он обнаружил, что девушка и знать его не хочет. Он был потрясен до такой степени, что прямиком отправился к реке, чтобы утопиться. Дело было поздно ночью, и звезды сверкали ему навстречу из темной воды. Ему казалось, будто эти звезды парами уплывали вниз по реке, и странное чувство охватило его. Он позабыл о своем намерении и зачарованный уставился на странное, сладостное зрелище. И постепенно ему стало ясно, что у каждой звезды есть свое лицо и что эти пары – влюбленные, которые, держа друг друга в объятиях, о чем-то грезя, проносятся мимо. Тут ему открылось что-то совершенно новое: все изменилось, и его судьба, его разочарование, так же как и его любовь, отступили, воспоминание о девушке стало далеким и безразличным, а за это – он ясно это ощущал – ему было обещано неслыханное богатство. Он уже знал, что несметное сокровище спрятано для него в находившейся неподалеку обсерватории. В результате в четыре часа утра он был арестован полицией при попытке взломать вход в обсерваторию.

Что же случилось с ним? Бедняге привиделась дантевская картина, красоту которой, выраженную в стихе поэмы, он никогда бы не смог ощутить. Но он видел ее и, увидев, преобразился. То, что было сильнейшим страданием, теперь отлетело вдаль; новый мир, о котором он и не подозревал, – мир звезд, проложивших свои беззвучные пути далеко за пределы этой скорбной земли, – открылся ему в то мгновение, когда он перешагнул через «порог Прозерпины». Предчувствие неслыханного богатства (а кому в глубине души чужда эта мысль?) явилось ему как откровение. Для него, бедной посредственности, это было уже слишком. Он утонул не в реке, а в вечном образе, красота которого угасла вместе с ним.

Точно так же, как один исчезает в своей социальной роли, другой поглощается внутренним видением и теряет свое окружение. Многие непостижимые трансформации личности, к каковым относятся внезапные превращения или другие глубинные изменения разума, основаны на привлекательности коллективного образа[113], который, как показывает настоящий пример, может вызывать инфляцию столь высокой степени, что личность вообще дезинтегрируется («растворяется»). Эта дезинтеграция есть душевная болезнь, либо преходящая, либо хроническая, «расщепление разума», или «шизофрения», как назвал эту болезнь Блейлер[114]. Патологическая инфляция, естественно, зависит по большей части от врожденной слабости личности в отношении автономии коллективно-бессознательных содержаний.

Вероятно, мы окажемся ближе всего к истине, если представим наше сознательное и личное психическое покоящимся на широком основании унаследованной и всеобщей психической диспозиции, которая как таковая бессознательна, и соотносящимся с коллективным психическим так же, как индивид соотносится с обществом.