Очерки по психологии бессознательного

Это в своей неприкрашенной первобытной наглядности книга Шопенгауэра «Мир как воля и представление». В сущности, потрясающая идея, возникшая из величайшей мечтательности и отрешенности от мира, но выраженная столь наивно и просто, что поначалу можно только потешаться над ее нелепостью. И все же это первобытное воззрение лежит в основе гениального видения мира Шопенгауэром. Только гений или помешанный может выпутаться из теснин реальности, чтобы суметь увидеть этот мир, как собственную книжку с картинками. Удалось ли этому больному выработать или выстроить подобное воззрение, или же оно просто «свалилось» на него? Или же он сам «свалился» в него? Его патологическая дезинтеграция и инфляция скорее указывают на последнее. Теперь уже не он думает и говорит, а оно думает и говорит в нем, и он слышит голоса. Так что разница между ним и Шопенгауэром состоит в том, что у него это воззрение застыло на стадии простого спонтанного произрастания, в то время как Шопенгауэр то же самое воззрение абстрагировал и выразил на общепонятном языке. Тем самым он вывел его из его подземной первозданности на ясный свет коллективного сознания. Но было бы совершенно неверно полагать, будто воззрение этого пациента носит чисто личностный характер или представляет индивидуальную ценность и является, что называется, его собственностью. Если бы это было так, тогда он был бы философом. Но гениальный философ лишь тот, кому удалось возвысить первобытное и чисто природное видение до абстрактной идеи и до осознанного всеобщего достояния. Подобное достижение (и только оно) составляет его личную ценность, которую он смеет признать за собой, не впадая при этом в инфляцию. А воззрение больного – неличностная, естественно возросшая ценность, от которой больной не смог защитить себя и которой он был даже проглочен и «сдвинут» в еще большее отчуждение от мира. Поскольку он не смог овладеть этой идеей и расширить ее до философского мировоззрения, то было бы правильнее говорить, что несомненное величие этого воззрения раздуло его до состояния патологических пропорций. Личная ценность заключается лишь в философском свершении, а не в первичном видении. Но и для философа она как таковая является просто возросшей, а именно возросшей из всеобщего достояния человечества, в котором в принципе участвует каждый. Золотые яблоки падают с одного и того же дерева независимо от того, подбирает ли их слабоумный ученик слесаря или какой-нибудь Шопенгауэр.

Из этого примера можно, пожалуй, извлечь еще и другой урок, а именно то, что трансличностные психические содержания не являются простой инертной или мертвой материей, которую можно было бы использовать по своему усмотрению. Здесь скорее мы имеем дело с живыми сущностями, обладающими притягательной силой для сознательного разума. Отождествление себя с родом занятий или титулом в чем-то весьма привлекательно, именно поэтому столь многие люди представляют чистый декорум, санкционированный со стороны общества. Под такой скорлупой тщетно было бы искать личность. Если «слить всю воду», то под ней обнаружится весьма жалкое маленькое существо. Вот почему вид деятельности или любой внешней формы скорлупы столь соблазнителен: он предлагает легко доступную компенсацию за личностные недостатки.

Но внешние привлекательные атрибуты, такие, как вид профессии, титулы и иные социальные регалии и роли, не единственные вещи, способные вызывать инфляцию. Они составляют список только неличностных величин, находящихся вовне, в обществе, в коллективном сознании. Но точно так же, как вне индивида существует общество, так и по ту сторону нашей личной психики наличествует коллективное психическое, а именно коллективное бессознательное, которое, как показывает приведенный выше пример, скрывает в себе компоненты не менее привлекательные. И как и в первом случае человек внезапно выходит в мир со своими профессиональными достоинствами и званиями («Messieurs, a present je suis Roy»[110]), так же кто-то