Один Христос. Два христианства

Господь наших «прегрешений» не отрицает, но они представляют собою не «оскорбления», а нанесенные Божественной Любви раны; Господь не желает, чтобы мы возвращались к прошлому, даже чтобы просить прощенья. «Я приложу свой палец к твоим устам»!

И таких текстов у нее не счесть: «Моя Любовь по-прежнему изумляет тебя? Это безумство Бога. Вот мое объяснение. Просто поверь в нее – поверь в Любовь Всемогущего Существа, иного порядка, нежели вы… Дай этой Любви победить тебя и взмолись о милости. Прими мою Любовь, чтобы полюбить Меня».[149]

«Странно, не правда ли: тварь способна утешить собственного Творца! Моя любовь меняет нас местами, наделяя тебя новой ролью, взыскуя твоей нежности и твоей защиты».[150]

«Не покидай меня!.. Я словно испуганное дитя, умоляющее, чтобы его не оставили одного… Я вижу ад, ополчившийся на Меня, и знаю, что кроме Себя мне не на кого положиться: молись со Мной!»[151]

Христиане Востока, одновременно богословы и тайновидцы – ибо из тайновидения берет богословие свое начало – сумели расслышать слова Христа, обращенные к нам в притче о блудном сыне и милосердном отце. Почему же наши западные богословы оказались не способны на это? Я знаю это, я повторял это много раз, хотя и знал, что старания мои напрасны. Дело в том, что все они – богословы, экзегеты, монахи, Преосвященства, Высокопреосвященства, Святейшества – оказались в плену «Традиции», своей традиции. Так, в другом месте и в других обстоятельствах западная общественность отказывалась признать существование ГУЛАГа и других ужасов сталинского режима, чтобы не лишать русских рабочих Болонь-Бийанкура надежды на «великий день» и лучшую участь. Я охотно бы назвал эту свою книгу «Порочный Бог», если бы уже не использовал этот заголовок для другой своей книги, посвященной обличению Бога, который, наделив нас полом, наложил множество запретов, не позволяющих полноценно им пользоваться.[152] Это другая тема, но все темы взаимосвязаны.

Таким образом, богословие римско-католической Церкви так и не отказалось до сих пор от своего кощунственного учения. Читая ее официальные документы, мне приходится констатировать, что я, слава Богу, не католик и никогда «католиком» не был. Именно такое впечатление и складывалось, кстати, у моих коллег во всех духовных школах, где мне приходилось преподавать: каждый раз от меня избавлялись, и притом весьма быстро! Именно поэтому я и менял место работы так часто, пока вовсе не отказался от мысли проповедовать Любовь Божию в рамках учебных учреждений католической Церкви.[153]

Тем не менее, уже начиная с 1931 г. Жак Ривьер отмечал, как мы видели, что официальное учение Церкви многих богословов откровенно смущало. Прошло столетие, но ничего не изменилось. В конце моей предыдущей книги я констатировал, что из многочисленных заявлений папы Франциска при всей его благонамеренности становится ясно, что он по-прежнему остается пленником «современной христианской концепции искупления». Именно поэтому я обратился к нему с призывом не допускать фальши в учении о Любви Божией: «Не внушайте нам, будто Бог должен был покарать Сына за оскорбление, которое нанесли Ему мы своими грехами! Не делайте из Бога глупое и кровожадное чудовище! Не оскверняйте Бога нашими богословскими домыслами! Остановите это кощунство и душегубство!.. Сжальтесь над Богом!»[154]

Увы, все остается, как было, и надеяться не на что. Нынешний папа исполнен любви к своей пастве, но богословие у него не в почете и в ближайшее время, да и вообще в обозримые сроки, вряд ли что-то изменится. По крайней мере, в западной Церкви. Хотя папа Франциск, как и его предшественник Бенедикт XVI, почувствовал, разумеется, что нынешнее богословие свою задачу не выполняет. Ведь он в первую очередь пастор. Его главная задача – помочь верующим прийти к Богу, и он прекрасно понял, что образ Бога, который это богословие им предлагает, напротив, рискует их от Него отдалить. В своих проповедях он чаще всего быстро переходит от Искупления к Воскресению, о Страстях даже не вспоминая. Но даже упоминая их, он делает это в выражениях очень расплывчатых: «Лучшее подтверждение подлинности любви Христа в том, что он принял за человека смерть. Ведь отдать жизнь за своих друзей – это величайшее доказательство любви (Ио 15. 13). Чтобы преобразить человеческие сердца, Иисус отдал вою жизнь за всех, даже за своих врагов».[155] Но дальше этого папа Франциск, говоря о Страстях, не идет. Христос отдал за нас Свою жизнь, он умер за нас… «чтобы преобразить наши сердца». Но кто потребовал Его смерти? Почему она оказалась необходима? Не мог ли Бог доказать Свою любовь к нам как-то иначе? Чтобы смерть Сына свидетельствовала нам о Его любви, необходимо, чтобы между этой смертью и нами существовала какая-то связь. Какова она, эта связь? Ее природа остается неясной. Не демонстрируя своей приверженности официальному учению, папа, однако, не обличает его открыто.