Она друг Пушкина была. Часть 2

После театра была у Леопольдин Пальфи; её салон красив и уютен. По-моему, она восхитительна, потому что умна и обладает всем, что делает её очаровательной; даже лишённая радости материнства выглядит счастливой с самым глупым мужчиной, которого я знаю. Это героизм добродетели, я сама никогда бы не сумела добиться такого качества в себе. Думаю, что смогла бы смиренно и молча выносить отчаяние иметь животное спутником в большом житейском путешествии, но выражение несчастья проявлялось бы в каждой моей черте, я в этом уверена. Впрочем, может ли супруга Фикельмона судить об этом? Это всё равно что судить о мраке, когда видишь перед собой только дневной свem![15]

И следом, без перехода, Долли взволнованно рассказывает о романтической встрече с одним австрийским князем, которым безустально восхищалась:

Почему ничего не рассказываю о своём продолжительном визите к князю Гогенлое? Потому, что существуют вещи, для которых невозможно подыскать слова… Это всё равно что попытаться подробно передать какую-нибудь исповедь! Он читает в самых потаённых уголках моего сердца и души. Там остаётся также каждое его слово, которое он произносит. Разве не кощунством была бы попытка передать подобные разговоры? Ein Blick ins Himmelreich, könnte und dürfte man nicht beschreiben![16]

Их ещё много впереди — этих платонических увлечений! И это вполне естественно для молодой, красивой и пылкой женщины, не познавшей отраву сладких чувств. Но в этом и заключалось её горе от ума и высокой нравственности — увлекалась и боролась с чувствами, стремилась к человеку — и сама ставила перед собой этические барьеры. Но я другому отдана и буду век ему верна!..

Долли, без сомнения, была одной из красивейших женщин своего времени. Но из присущей ей «стыдливости чувств» всего лишь один раз, мимоходом, отметила в дневнике впечатление, произведённое её красотой: У меня был изящный костюм, и, несмотря на адскую головную боль, мне было приятно слушать комплименты, что я красива[17].

Ей поклонялись, восторгались, воспевали в стихах её очарование. Эта дань её прелестям, бесспорно, доставляла ей удовольствие, но она находила его неутешительным свойством человеческого характера и строго судила себя за него: Стихи были написаны Алегри, но столь ласкательные и прекрасные, что мне было неловко перед всеми их слушать. Это испытываемое нами чувство неудобства, когда тебя хвалят перед другим, неутешительно; разве это также не нюанс честолюбия?[18]