Она друг Пушкина была. Часть 2

Прекрасная, счастливая посланница — таковой она представлялась всем, кто пытался воссоздать её облик. Женщина, неистребимо властно вошедшая в биографию Поэта и занявшая в ней такое прочное место, какое, пожалуй, не принадлежит ни одной из тех, кого он любил, кому посвящал свои от страсти трепещущие, как струны гитары, стихи. При всём том ей, Долли, — ни одного посвящения. Их навечно связали другие, высшие узы человеческой близости — духовного родства душ. Возможно, кому-нибудь это утверждение покажется чрезмерным. Ведь так мало осталось фактических свидетельств их дружбы! Но можно обойтись и без них — у обоих было то, что называется одинаковой группой крови. Читайте Пушкина, следуйте за ним по извилистым тропинкам его мысли! Читайте дневник Долли, и вы поймёте, о чём я говорю. Два животрепещущих сердца, которым не чуждо ничто человеческое, — это сближало их…

Была ли в действительности счастлива Дарья Фёдоровна Фикельмон? Отвечу вопросом: может ли быть счастлив в земной жизни человек, у которого всего много — ума, доброты, чрезмерной чувствительности?

Героиня нашего рассказа много размышляет в дневнике — о человеке вообще и о себе в частности, о счастье, доброте и добродетелях, об уме. Плодом её раздумий явилось своеобразное заключение: не всегда горе от ума, в редких, очень редких случаях ум приближает человека к Богу.

Ум бесполезен. Он не оправдывает ни недостатки, ни добродетели, ни ошибки, ни даже глупость. Он не столь уж редкое явление. И сказать: «Он умён» — в сущности ещё не похвала. То, что встречается редко, что есть дар от Бога и неоценимое благо, это нечто неопределённое, что делает человека высшим существом, возвышает его над мелочами жизни и превращает его разум и ум в чистое и яркое сияние посреди окружающего его мрака. Я знаю трёх людей, которым небо даровало это, столь скупо им раздаваемое благо; такими были мой отец и император Александр, таков и Фикельмон[12].

А вот ещё одно наблюдение, дополняющее первое:

Неприятно видеть, сколь излишен ум или, точнее, сколь пагубным может он оказаться, когда чувствует себя совсем одиноким. Невольно ощущаю в себе нечто такое, что мне говорит: «Пади на колени и повторяй смиренно и покорно: блаженны нищие духом!» (Запись сделана в Вене в первую среду марта 1829 г. — первый день Великого поста.)

Католики называют эту неделю Пепельной — от древнего обряда посыпать голову пеплом в знак покаяния. Православные — Сырной неделей. Как истая христианка, в эти дни Долли постилась, предавалась молитвам, размышлениям, пыталась смирить душу. Мы ещё не раз будем читать эти её меланхолические исповеди в дни христианских праздников и постов. В них — истинная Долли, отрешённая от суеты светской жизни, сосредоточенная, углублённая в себя, обращённая к Богу.

Люблю балы в конце карнавального периода по привычке, подобно тому, как люблю сны, ибо ничто так не напоминает мне сон, как один бал! Пробуждение наступает в тот момент, когда я сажусь в карету, чтобы ехать домой. Тогда вновь становлюсь такой, какая я есть, и возвращаюсь к действительности с ощущением той меланхолической пустоты, которая владеет мною по утрам, когда я пробуждаюсь после хаотичных сновидений[13].

Воспитанная по-европейски, она научилась не давать волю своим чувствам, не обременять окружающих их демонстрацией. Именно это умение и считается на Западе признаком хорошего тона — комильфо. Буквальный перевод этого французского выражения — как надо, как следует. Как требует равнодушное к человеческим переживаниям общество.

Долли прекрасно владела светским этикетом, но вместе с тем её чувствительная, наполовину русская душа бунтовала против его условностей.