Она друг Пушкина была. Часть 2

С позиций времени вернее оцениваешь и человека, и события. И даже страну, в которой жил раньше. В период же пребывания в России Фикельмон был прежде всего посланцем своей страны. Он добросовестно изучал всё, что положено знать дипломату. Был прекрасно осведомлён не только — употреблю современный термин — о военном потенциале российского государства, но стремился убедить своего всесильного канцлера Меттерниха в политической нестабильности в России, приводил доказательства антиправительственных и антифеодальных настроений в различных слоях русского общества. От дворян — Пушкина, Вяземского, Чаадаева — до солдат, распевающих революционные частушки. Теперь прояснилась и цель его первой чрезвычайной миссии в России (с 23 января по 1 мая 1829 г.). О ней говорилось разное. Итальянская пушкинистка Каухчишвили, например, писала: В январе 1829 года он (Фикельмон) был послан с чрезвычайным поручением выяснить возможность сближения России и Австрии, сделать попытку проломить брешь в новом тройственном соглашении, которое сблизило Россию с Англией и Францией[200]. Цель грандиозная и не сиюминутная. Смешно предполагать, что она достижима за трёхмесячный срок — время первого пребывания посланника в России. Клаудиус Гурт, работавший над расшифровкой дневника, сделал к нему небольшое предисловие. В его распоряжении был канцлерский архив Меттерниха. Как всякий немец, Гурт очень пунктуален и точен в формулировках. Он процитировал предписание Фикельмону: поездка в Петербург с «чрезвычайной миссией», чтобы сопровождать царя Николая I к русско-турецкому театру военных действий, в случае если царь решит предпринять подобное путешествие в следующем (1829) году. Иными словами, на Фикельмона была возложена разведывательная задача! Николай не осуществил это путешествие. Но во время встреч с Фикельмоном они обсуждали политическую ситуацию в Европе. Об одной из них (через 5 дней после приезда Фикельмона) писал в дневнике Лихтенштейн:

11 февраля (27 января). Мы были утром у императора. Должны были пройти через бесконечную анфиладу залов. Генерал долго оставался с императором. Мы слышали, как он громко говорил. Мы оставались с князем Гагариным[201] в соседнем помещении. Вдруг дверь распахнулась и мы увидели императора, который сказал нам: «Messieurs, ne voulez vous pas entrer» («Месье, не соблаговолите ли войти»). Он — Бог, надеюсь, не как император, но как частное лицо.

Вена следила за событиями в России. 26 февраля графиня Фикельмон отметила в дневнике:

Вчера прочитала в газете, что Фикельмон имел аудиенцию у императора Николая.

Умный, солидного возраста (ему в ту пору было 52 года), с широким кругозором генерал произвёл на Николая прекрасное впечатление. И уже в марте в Вену прибыл посланец из Петербурга с депешей для Д. П. Татищева. Царь выражал в ней свою волю иметь графа Фикельмона послом в России. Объективно — Фикельмон был прекрасным дипломатом, до мозга костей преданным своему правительству, весьма настороженной к России Австрии. И, конечно же, он содействовал её колониальной политике. Яблоком раздора между этими двумя странами были Польша и Балканы, Турция и даже Персия. Австро-Венгерская империя ревниво и бдительно следила за успехами русских войск на Кавказе и на турецких фронтах, вмешивалась через свои дипломатические каналы в дела России на Востоке и в Польше. Вспомним описанные в дневнике Долли обеды и приёмы в австрийской резиденции для персидской и турецкой делегаций. Граф Фикельмон в дружеской беседе с иноземными гостями выверял официальные сообщения со своими собственными впечатлениями.

Неизвестно, как попали к Фикельмону обнаруженные проф. Витченсом частушки. Совершенно очевидно, у посланника была прекрасно налаженная «агентурная связь» — через многочисленных друзей и родственников жены, и прежде всего через «Гидру» — так за глаза называл князь Лихтенштейн Е. М. Хитрово. Возможно, это прозвище шло от её фамилии: Хитрово — Гидрово. Не исключено, что она заслужила его за определённые черты характера — настырность, умение наилучшим образом улаживать свои дела.