Оптика документальности. Практики работы с памятью и историей в современном искусстве

Подобное решение экспозиции создает вариативность способов взаимодействия с выставкой, и такая вариативность очевидна и в других ее разделах. Например, в том, как выстроен здесь рассказ о сексуализированном насилии в ГУЛАГе. Кураторы помещают в специальный ящик карточки с соответствующими воспоминаниями узниц, то есть зритель остается один на один с этим опытом, – но ему оставлена возможность избежать этих историй и пойти дальше, не читая. Это очень важное свойство выставки «Материал» и одновременно очень важное решение при работе с историей, которую принято называть трудной.

<p>Зрительский опыт как элемент оптики документальности</p>

Выставка, как уже говорилось, всегда предполагает формирование пространства зрительского опыта, которое создается за счет выбора материала и способов его показа, то есть за счет настройки выставочного диспозитива. А работа с личными историями, особенно историями людей, переживших войну, Холокост, репрессии, зачастую построена на аффекте, когда у зрителя не остается возможности отстраниться от опыта и создать пространство собственных интерпретаций. Так, повторим, построена экспозиция музея «Яд Вашем» в Иерусалиме: посетители обязаны пройти весь путь и в конце его увидеть с открытой площадки панораму Иерусалима. В одном из залов, посвященных истории Холокоста, в Еврейском музее в Берлине посетителям предлагается пройти по железным замкам, которые скрипят, подобно замкам в камерах концентрационных лагерей. Безусловно, музейные экспозиции преследуют цель создать запоминающееся впечатление, передать историю не только через факты, но и эмоционально воздействовать на зрителя.

Однако работа с личными историями требует обращения к особым способам показа. Выставка «Материал» интересна тем, что очень остро ставит вопрос о зрительской свободе при работе с документом. Уже упомянутый пример с историями о пережитом насилии показывает, как можно (не) взаимодействовать с материалом. Кроме того, вся экспозиция построена так, что зрители смотрят ее на разных уровнях – например, изучают предметы вертикально и горизонтально, следуя архитектурной логике экспозиции. В больших и маленьких витринах хранятся игрушки, сделанные узницами, предметы одежды, истрепанные кусочки кружева, а рядом висят сделанные на швейных фабриках ГУЛАГа нарядные вышивки. Глаз перемещается от одного предмета к другому, что-то выхватывая, а потом возвращаясь, чтобы разглядеть то, чего нельзя заметить с первого раза. Другой пример: на стенах за спинами зрителей нацарапаны фрагменты из воспоминаний. С одной стороны, такое решение кажется слишком нарочитым, как будто кураторы не осмысляют историю, а занимаются реконструкцией опыта, который невозможно реконструировать. Однако в этом жесте есть несколько важных аспектов.

Первый аспект связан с возможностью для зрителя свободно переключаться между разными типами представленных материалов. Как мы смотрим на документы, как читаем мемуары, как выхватываем отдельные фразы из нацарапанных на стенах отрывках воспоминаний – все эти способы взаимодействия с выставкой формируют оптику нашего взгляда на исторический опыт. Кураторы предлагают зрителям разнообразие способов восприятия, что позволяет выстроить диспозитив выставки, в котором нет иерархии.

Второй аспект раскрывает проблему выбора материала для выставки. Каждый из отрывков на стене очень точно отобран из множества воспоминаний женщин. Кураторы сочетают истории, которые показывают и личные переживания, и общие для многих ситуации: «Стала устраиваться на работу – счетоводом или машинисткой. Обходила контору за конторой… Меня нигде не брали», «Я пришла в тюрьму в ситцевой блузке, сатиновой юбке и туфлях на босу ногу. Других вещей у меня не было». Соединение разных эпизодов из лагерной жизни дает представление о трудностях быта, каждодневной рутине, о жестокости, но и одновременно о моментах радости и возникавших дружеских связях. Фрагмент, начинающийся со слов «Иглы, разумеется, запрещались. Их делали из отломанных зубьев гребенки», содержит очень прагматичное описание процесса изготовления иглы с помощью расчески и английской булавки. И этот же фрагмент, нанесенный на стену выставочного зала, заставляет посмотреть на каждый предмет, созданный в заключении, не просто как на сохранившийся документ, подтверждающий существование системы ГУЛАГа, но как на совершенно конкретное свидетельство жизни и работы определенных женщин: Валентины Буханевич, Нины Бардиной, Хавы Волович, Раисы Волынской, Нины Гаген-Торн, Вероники Знаменской и многих других, чьи воспоминания и вещи представлены на выставке. Абсолютно за каждым предметом есть своя история. Здесь нет случайных вещей. Игрушка-сумочка «клоун», которая должна была стать призом в конкурсе анекдотов среди заключенных, героиня передала своей маме, именно благодаря этому она сохранилась. А платье, представленное в начале экспозиции, принадлежало Валентине Буханевич, научной сотруднице Третьяковской галереи, которая год просидела в тюрьме в этом одном платье.