Орудия Ночи. Жестокие игры богов

Монах вздохнул. Теперь она разозлилась. Он так и не понял, что же все-таки произошло. Что-то исказило саму природу Кедлы; изменения протекали медленно, их никто не замечал, возможно, начались они даже до ее замужества и бегства к горам Рейндо.

– Я поговорю с графиней и твоим отцом. Не уверен, поймет ли он. Раульт видит перед собой лишь свою маленькую дочурку, даже когда на ней окровавленные доспехи.

Старик замолк. Ей не про отца нужно объяснять. Кедле необходимо примириться с самой собой. Происходящая в ее душе яростная война между тем, чем она была, и тем, чем сама же себя и определила, причиняла ей невыносимую боль, которую она выплескивала в виде гнева, обращенного против всего, что могло быть причиной ее мучений.

– Сначала поговорите с матушкой, – сказала она. – Матушка лучше меня понимает.

Возможно, так оно и было. Госпожа Арчимбо никогда не задирала нос, но именно на ней держалась вся семья. Внутри у нее жила своя маленькая и тихая Кедла. Она разочаруется сильнее мужа, но поймет лучше.

– Давай-ка подумаем, как нам прямо сейчас мальчикам помочь, – предложил совершенный.

У него имелись кое-какие соображения, и монах собирался поделиться ими с Сочией.

Из Каурена королева Изабет уезжала без всякой шумихи. Понаблюдать за ее отъездом явилось лишь несколько человек. Было холодно и мокро, да и Изабет в последнее время старалась не попадаться никому на глаза. Она оставила отряд из шестидесяти воинов – защищать герцога и муштровать местных солдат.

После того как сбежали воинственно настроенные епископальные чалдаряне, в городе стало так спокойно, как не бывало вот уже много лет.

Хозяйство потихоньку восстанавливалось. Кауренцы были людьми трудолюбивыми и понимали, какую прекрасную возможность даровал им Господь.

Безмятежного и Анну Менандскую больше не выставляли напоказ (отчасти из-за заступничества мейсальских совершенных) и содержали в более мягких условиях. Оба чуть оправились. Анна так и не поняла, за что с ней так обошлись.

Господь не помог пленникам.

Быть может, Он испытывал их веру. Безмятежный уж точно был уверен, что ему ниспослано испытание.

Низложенный владыка во всеуслышание заявлял, что все еще считает себя законным патриархом.

В Каурен явилось два десятка жителей Антье: они засвидетельствовали то зло, которое причинил Бронт Донето их родному городу.

В приговоре никто никогда и не сомневался, но пока неизвестно было, насколько суровым он окажется.

Брат Свечка и другие совершенные взывали к милосердию и даже добились своего в отношении Анны – они напомнили судьям об обещании, данном Вдовой королю Анселину.

И Анна, пережив всего пять мучительных недель в Каурене, отправилась домой. С нее так быстро слетел весь лоск, что уж и Анселин стал мил.

Кедла вызвалась ее доставить.

Но Сочия ей отказала.

И Вдова исчезла – взяла и в одну прекрасную ночь просто уехала со своими Правосудными.

Свечку удивило разве что то, что она не попрощалась.

Судя по всему, побег готовили с военной сноровкой, не особенно заботясь о родных.

Сочия вызвала монаха к себе:

– Кедла направляется в Святые Земли. Сначала в Терлиагу, там их ждет нанятый корабль. Но полностью его снарядят лишь через месяц с лишним.

– Откуда тебе это все известно?

– Сама туда слетала и посмотрела.

Свечка не стал ее распекать: взрослая женщина уже, сама знает, что делает. Да и после драки чего уж кулаками махать.

Старик не сомневался, что по ночам графиня частенько шастает в чужом обличье, но ведет себя осторожнее, чем в Антье, – слухов до сих пор никаких не ходило.

Сочия ведь не то что он – не станет пренебрегать полезными дарами Зари.

– Хорошо же она скрывала свои намерения, – посетовал монах.

– Просто чувствовала себя несчастной. Здесь ей нельзя быть Вдовой.

– Это-то я знал, но не понимал, как ей на самом деле плохо.

– Вы о чем задумались?

– Да ни о чем. Разве что о том, каково придется Раульту и Шардену.

Мать предпочла родным сыновьям войну – какие из них теперь вырастут мужчины?

– Они уже привыкли, что ее нет рядом.

Свечка хмыкнул.

– Дети крепче, чем вы думаете. Со мной так было. Сначала кричишь и бранишься, а десять минут спустя уже не помнишь, из-за чего сыр-бор. – Сочия вдруг погрустнела. – Ни Раульт, ни Шарден, ни даже Люмьер не узнают своих отцов.

– Ты думала об этом.

– Когда появляются дети, начнешь тут поневоле думать.

– Если только ты не Кедла.

– Она тоже о многом думала, уж поверьте. И до сих пор себя грызет.

Может, и так.

– Она боялась причинить вред детям. В прямом смысле.

– Знаю. Те же страхи терзают и меня. Но я-то не могу вот так просто взять и сбежать.

– У нее была и другая беда. Началось все с Надежды.

– Знаю. Но Кедла не желает, чтобы это было правдой.

Брат Свечка подумал, что Кедла еще как желает, чтобы это было правдой, – только с Сочией. Быть может, именно потому и решилась сбежать – понимала, что это невозможно.

– Я знаю, чем могу помочь, – поперхнувшись, сказал монах.

На Свечке были белые одежды мейсальского совершенного, и на улицах Терлиаги на него оглядывались. Тут редко встречали мейсалян, почти никто не понял, кто он такой.