Осень 1914 года. Схватка за Польшу

В результате к русско-германской границе протягивались стратегические железнодорожные линии, выдвигались кавалерийские дивизии прикрытия, а обязательства, данные союзникам по Антанте, предусматривали вторжение русских армий на территорию Германии, в Восточную Пруссию. Хорошо, конечно, иметь и крепости, и необходимое вооружение и технику для полевых войск, но финансирования не хватало, и следовало выбирать первоочередность вкладывания бюджетных средств. Как представляется, приоритет полевой армии несомненен: в современной войне крепость как самодовлеющее целое не оправдывала себя и, главное, тех затрат, что отпускались на ее строительство и дальнейшее содержание в ущерб усилению полевой армии.

Еще в 1903 году император Николай II под давлением военного министра пришел к выводу об упразднении ряда второстепенных крепостей. Однако даже и в этом случае высвободившиеся средства было предположено пустить на развитие и совершенствование оставшихся и вновь строившихся первоклассных крепостных систем. Впрочем, приведение в исполнение и этого половинчатого решения растянулось на годы. Так, при составлении сметы военного министерства на 1908 год, предполагалось отпустить 10,8 млн рублей на перевооружение артиллерии скорострельными орудиями, а 4 млн – на заготовление предметов крепостного вооружения[158]. Военное ведомство не торопилось отказываться от содержания «дорогостоящих игрушек».

Опыт Русско-японской войны был воспринят совершенно не так, как этого следовало бы ожидать. Героическая оборона Порт-Артура давала основания для вывода в пользу крупных крепостей, способных действовать как в сочетании с действиями полевых армий, так и совершенно самостоятельно. В итоге военное ведомство упразднило сложившуюся систему оборонительных линий на западных границах, заменяя их огромными ловушками для собственных войск. То есть – крепостями с круговой обороной, контролировавшими постоянные мостовые переправы на речных водоразделах, имевших стратегическое значение. Казалось бы, что и волки сыты, и овцы целы: происходит сокращение крепостных сооружений, и в то же время армия получает прочный оперативный базис для развития операций.

Однако же, как всегда, благие по внешности намерения имели исключительно отрицательные последствия. Сомкнутые крепости, якобы прикрывающие железнодорожные узлы или речные переправы, становились архаизмом. Как раз не разрушаемая оборонительная система, а вновь укрепляемые крепости были бессильны против новейшей техники. Задолго до войны главный противник-стратег России граф А. фон Шлиффен указывал в своей работе «Полководец», что во всех войнах и сражениях, которые пришлось вести Германии в новое время (Кениггрец, Гравелот, Седан, Париж) неприятельские крепости только помогали немцам. Яростный проповедник молниеносного удара и непрерывного наступления, Шлиффен писал о неприятельских крепостях: «Они непроизвольно привлекали противника, не решающегося атаковать, задерживали его и способствовали или облегчали его окружение». А один из крупнейших российских военных теоретиков называет крепости «колоссальным материальным призом»[159]. Вероятное упование противника на свои крепости побудило немцев к развитию тяжелой артиллерии, ставшей в Первой мировой войне основным средством устойчивости войск при обороне и главной силой во время наступления даже и в поле.

Но и это не все. Такой подход получил вполне логичное теоретическое обоснование. Некоторые военные деятели незадолго перед началом мировой войны указывали на тот факт, что с 80‐х годов XIX столетия, когда стало очевидным, что Германия и Австро-Венгрия являются наиболее вероятными противниками Российской империи в будущем, вдоль западной границы создавалась стратегическая оборонительная система, опасная разве только для уровня военной техники XIX века. Стереотипы прошлого продолжали довлеть над умами современности. Оборонительные сооружения на западе страны приковали к себе многочисленные гарнизоны, подчинили идею дислокации армии и, главное, провели в жизнь пассивно-оборонительные взгляды на военное дело[160].