Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Подобные случаи зафиксированы также в Нормандии, на севере и на средиземноморском юге, зачастую в соседних коммунах. Иконоборческая зараза не обошла стороной и округ Ивето (департамент Нижняя Сена): в ночь с 7 на 8 апреля трехцветное знамя снимают с колокольни в Оквиле, в ночь с 12‐го на 13‐е его разрезают на куски в Алувиле, а в ночь с 19‐го на 20‐е — в Крикето[835]. Как и в Вандее, поступки эти совершаются на фоне распада политико-административной власти и даже вызывающей смятение двойной игры: так, мэр Ивето отказывается присягать императору, а вице-мэр одновременно заказывает афиши и бонапартистские, и роялистские. Слабость власти в этих мятежных краях поощряет иконоборцев на новые фрондерские жесты[836].

Частота иконоборческих акций в некоторых департаментах, например в Па-де-Кале, поражает воображение: между 13 и 24 апреля 1815 года трехцветные флаги были сброшены на землю и разорваны в коммунах Ам-ан-Артуа, Бергет, Фромель, Лаванти, Ламбр и Ла-Бюиссьер[837]. Таким образом сторонники Бурбонов на очень короткое время захватывают символический контроль над гражданским пространством, при этом унижая своих противников-бонапартистов. Во Фромеле они разжигают костер, чтобы предать огню трехцветный флаг, и пытаются «заставить отставных военных и их жен плясать вокруг этого костра», но их останавливает мэр, прибывший к месту действия, чтобы восстановить гражданский мир[838]. Наполеоновские власти пытаются действовать на этой пограничной, стратегически важной территории очень сурово: им удается опознать и осудить почти половину ответственных за иконоборческие жесты. К обвиняемым применяют декрет, изданный Наполеоном специально на этот случай: он предписывал наказание за снятие трехцветных флагов как для злоумышленников, так и для несущих за это ответственность коммун[839].

Неустойчивая ситуация Ста дней, когда разные власти конкурируют между собой, а иногда власть вовсе отсутствует, в большой мере способствует описанному использованию иконоборчества. Напротив, последующие проявления борьбы против государства — налоговой, военной, юридической — не столь тесно связаны с политическими знаками. Сказанное касается, в частности, Пиренеев, которые начиная с эпохи Реставрации становятся территорией инакомыслия[840], но также и других мятежных пространств[841]. Жесты символического насилия, если они встречаются, направлены здесь скорее против примет власти, предъявляемых людьми в мундирах — солдатами, жандармами или лесниками, а именно эполетов, киверов, аксельбантов, орденских знаков и т. д.[842] Жесты эти даже подвергаются некоей кодификации и ритуализации: в Бретани «аксельбанты и эполеты становятся трофеями определенного вида борьбы <…>, в которой удары делятся на разрешенные и запрещенные, а победителя определяет публика»[843]. Сходным образом уклонение от налогов, в 1814–1815 годах чрезвычайно активное в форме сопротивления «косвенным налогам»[844], проявляется не столько в нападениях на эмблемы власти, сколько в уничтожении налоговых ведомостей. Надежды на отмену самых непопулярных налогов обращают гнев народа не против воплощений власти, а против чиновников, собирающих эти налоги, и зданий, где располагаются налоговые службы.

Военная демобилизация и политическое инакомыслие

За другими иконоборческими жестами, исходящими от наполеоновских солдат в процессе демобилизации, встает иная логика. Многие военные в смутное время выхода из состояния войны и хаотического возвращения к мирной жизни нападают на знаки королевской власти, поскольку противопоставляют их имперской «славе». Они совершают эти поступки в 1814‐м и в еще большей степени в 1815 году в момент крайней неразберихи. Территория Франции сначала захвачена, а потом оккупирована многими сотнями тысяч иностранных солдат; поражения, прежде всего в битве при Ватерлоо, и падение империи приводят умы в смятение[845]. Роспуск наполеоновских войск производится в величайшем беспорядке. Несмотря на данные обещания, многие ветераны возвращаются к семьям, не получив жалованья в полном объеме[846]. На пути домой они сталкиваются почти повсюду — в особенности на юге, но не только — с враждебностью штатских роялистов, от которых порой даже слышат оскорбления[847]. Национальное унижение, телесные травмы, материальные лишения, социальная деклассированность и ненависть к Бурбонам — все это вместе дает себя знать; дисциплина ослабевает и множатся проявления инакомыслия.