Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Были и люди, которые утверждали, что, покушаясь на знак, мстят не тому человеку, которого он обозначает, но тому, который им владеет. Так, бордоский слесарь, разбивший в 1824 году бюсты Людовика XVIII и Генриха IV в некоей конторе, уверял, что «не имел никакого дурного политического умысла, а всего лишь хотел отомстить хозяину конторы, где стояли эти бюсты»[816]. Сходным образом юный сапожник из Ниора, сорвавший орден Лилии с одежды одного из своих товарищей в 1816 году, желал, если верить ему, выразить презрение «к носителю знака отличия, а вовсе не к самому этому знаку». «Я не придавал этому поступку никакого значения, не связывал с ним никакой политической идеи», — уверял он[817]. Еще большую изворотливость проявляют две служанки мирового судьи, обвиненные в 1816 году в том, что бросили камень в белый флаг, принадлежащий их хозяину, а затем плюнули на этот флаг: они уверяют, что ничуть не желали оскорбить королевскую власть и имели в виду лишь одну цель — защитить публичный облик своего господина. Они — если верить им — «были недовольны тем, что на доме их хозяина висит флаг не такой красивый, как на соседних домах»[818]. Подобные истолкования иконоборческих жестов как следствий корысти или защиты оскорбленной чести вполне совпадали с желаниями властей, охотно деполитизировавших народные деяния.

Столкнувшись с отрицанием вины со стороны обвиняемых или с невозможностью доказать преступление, судьи порой переквалифицируют его, а еще чаще прекращают дело. Оскорбление королевского изображения, в том числе обливание его вином, превращаются просто-напросто «в ночной шум и уличную брань»[819] — к великому негодованию генерального прокурора, возмущенного «неуместной снисходительностью». В другой раз тот же жест — намеренное обливание бюста короля вином — трактуется как порча «товаров или материй, необходимых для производства» и по этой причине полностью деполитизируется[820]. Бросание камня в белый флаг, вывешенный на частном доме, переквалифицируется в правонарушение второго разряда[821]. Контраст между описаниями некоторых жестов («кровавое оскорбление королевского величества», «деяние столь же наглое, сколь и жестокое», «самые оскорбительные нападки на священную особу Его Величества» и т. д.) и относительной безнаказанностью тех, кто все это совершил, поразителен. Строгому наказанию подвергаются только те иконоборцы, которые замешаны в вооруженных сборищах или призывах к гражданской войне. Нарушения общественного порядка представляют, с точки зрения юристов, куда большую опасность, чем нападения на знаки как таковые.

Эта юридическая снисходительность объясняется двумя причинами: во-первых, сложностями при сборе доказательств, а во-вторых, страхом обнажить непрочность королевской власти. В 1819 году бюст короля подвергся в литературном обществе города Анже самому настоящему надругательству: его сначала разбили, а потом бросили в выгребную яму[822]. Тем не менее власти отказались от расследования этого дела, поскольку не хотели предавать огласке поступок столь святотатственный, не имея возможности определить виновных. Иконоборцы таким образом блокируют работу юридической машины: они обнажают разом и доступность десакрализации монарха, и неспособность судей оказать ей сопротивление. В результате власти начинают оценивать каждое дело с точки зрения его возможного влияния на общественное мнение в данном политическом контексте. Если иконоборческий жест не получает широкой огласки или если те, кто его совершил, остаются неизвестны, это значительно смягчает приговор судей. Уничтожение бюста короля в публичном месте, но глубокой ночью и, по всей вероятности, по причине каких-то местных разборок превращается под пером генерального прокурора города в поступок почти невинный. «Очевидно, — пишет он, — что чем больше виновные в этих правонарушениях стараются остаться неизвестными, тем менее серьезны их проступки»[823]. Осквернение белого флага, произведенное на глазах у горстки деревенских жителей, супрефект Мориака (департамент Канталь) характеризует как «событие малозначительное». Больше всего он боится, что это привлечет всеобщее внимание к его собственной деятельности: «в результате в кабинетах министерства опять будут толковать об округе Мориак», восклицает он с досадой[824]. Защита оснований, на которых зиждется власть, оказывается менее важной, чем поддержание «общественного спокойствия».