Оскорбленный взор. Политическое иконоборчество после Французской революции

Юридическая квалификация иконоборческого жеста может измениться, если он сопровождается бранными словами — устными или письменными — по адресу государя: все вместе подпадает, по закону 1819 года, под статью о публичном оскорблении особы короля, предполагающую более суровое наказание (до пяти лет тюремного заключения)[807]. Если произнесенные слова вдобавок призывают взяться за оружие, преступление квалифицируется иначе — как «призыв к вооруженной борьбе против королевской власти и <…> к вооруженной борьбе одних подданных против других» и наказывается смертью или изгнанием. Но в обоих случаях иконоборческий жест как таковой как бы растворяется в другом преступлении; в самом крайней случае он выступает в качестве отягчающего обстоятельства. Воздействие на общественный порядок имеет с юридической точки зрения гораздо более серьезное значение, чем сам иконоборческий поступок.

Условия, в которых совершается «срывание или порча публичных знаков королевской власти», чаще всего освобождают иконоборцев от наказаний. В самом деле, доказательства виновности оказываются весьма зыбкими, особенно если поступок был совершен в отсутствие свидетелей. Основаниями для обвинения служат в этих случаях более или менее доказанное произнесение бранных речей или исполнение возмутительных песен, гримасничанье в непосредственной близости от бюста короля, «бессловесное изъявление данной особой преступных чувств»[808], наличие у подозреваемого «дурных правил»[809], его враждебное отношение к местной власти и т. д. В этих случаях подозрения зиждутся скорее на прошлом неблагонадежного индивида, чем на самих инкриминируемых ему деяниях. Если же обвинители располагают более прочными уликами, обвиняемые, разумеется, отыскивают лазейки в законодательстве. Они либо вообще отрекаются от своего жеста, либо, еще чаще, деполитизируют его. Они ссылаются на то, что были пьяны или возбуждены и потому не владели собой. Некий солдат королевской армии, обвиненный в покушении на портрет короля в кордегардии, утверждает, что швырнул свою шапку на раму картины по ошибке и «под влиянием вина»[810]. Другой обвиняемый, офицер пехоты, задержанный за то, что протыкал фонари, украшенные гербом Франции, также заявляет, что «был навеселе», и утверждает даже, в полном противоречии с реальностью, что «разбитые им фонари не были украшены ни изображениями, ни гербами». Выходит, что он был не только пьян, но и слеп… Еще один солдат, обвиняемый в том, что разбил бюст короля, отрицает какую-либо «злонамеренность», поскольку он действовал «под влиянием винных паров»[811]. Обвиняемые приводят в свое оправдание также политический контекст, помутивший их разум, тем более что, по понятиям той эпохи, травматический ход истории часто считался причиной умопомешательства[812]: в самом деле, что, как не «состояние безумия, в котором находилась тогда Франция», побудило «законопослушного гражданина», бывшего пристава Монлюсонского суда, в марте 1815 года бросить себе под ноги орден Лилии, которым его наградили за верность Бурбонам?[813]

Вообще большинство обвиняемых отрицают наличие у них политических намерений. Некоторые ссылаются на личную или семейную преданность монархии, несовместимую с какими бы то ни было дурными помыслами. Упомянутый выше офицер-иконоборец указывает, в частности, на то, что последовал за Людовиком XVIII в Гент. Неужели мог он несколькими месяцами позже повредить королевские лилии «из ненависти к королевской власти»? Но как же объяснить в таком случае, возражает судья, «что он нападал преимущественно на фонари с гербом Франции», а другие не трогал? Жест лишается рационального объяснения и становится все более загадочным по мере того, как выясняются подробности прошлой жизни обвиняемого, «законопослушного и преданного слуги короля». Сходным образом новобранцы, обвиненные в том, что забросали камнями бюст короля в Вуйе (департамент Вьенна), несколькими часами раньше кричали с большим чувством: «Да здравствует король!» Разве могли они питать возмутительные и предосудительные намерения? Прокурор в конце концов согласился с этой точкой зрения: «Судя по всему, они собирались просто наделать шуму, как это всегда случается с пьяными людьми, и не намеревались всерьез оскорбить королевское величество»[814]. Нашелся и такой обвиняемый, бывший королевский волонтер, который сжигал белые кокарды с криком «Да здравствует император!» якобы исключительно для того, чтобы побудить рабочих к мятежу, а затем выдать их властям. Судей, однако, такое объяснение не убедило[815].