Освобождение Руси от ордынского ига

Рис. 3. Один из возможных вариантов соотношения летописных текстов. 1 — официальные записи типа разрядных; 2— «Послание на Угру»; 3—Успенский летописец; 4 — официальная летопись; 3 — Типографская летопись; 6 — Софийско-Львовская летопись; 7 — своды 90-х гг.; 8 — Вологодско-Пермская летопись; 9 — Владимирский летописец

Наряду с отмеченным отличием схемы имеют ряд общих черт. Обе концепции основаны на изучении одних и тех же основных летописных версий — в первую очередь ростовской, софийско-львовской и московских сводов 90-х гг. Авторы обеих концепций с большим доверием относятся к оригинальному рассказу Софийско-Львовской летописи. Обе концепции носят подчеркнуто летописеведческий характер: различия между летописями рассматриваются текстологически, путем сопоставления между собой летописных памятников. Этот весьма плодотворный и хорошо разработанный метод действительно дает возможность установить взаимоотношения летописных списков, обнаружить заимствования, «своды» и т. п. Однако за пределами этого метода могут остаться другие источники — нелетописные памятники, существование которых в рассматриваемое время не вызывает сомнений. Я имею в виду официальные записи документального характера, типа разрядных и походных дневников, о вероятном влиянии которых на летописи писал еще К.В. Базилевич. Влияние таких записей на летописные тексты можно проследить с конца 60-х гг. (записи о «первой Казани»). Записи о походах 1471, 1475/76 и 1477/78 гг. содержат большое количество точных дат: движение войск и распоряжения великого князя, другие события расписаны буквально по дням. Это, видимо, своего рода военно-походный дневник, ведущийся при главной квартире русских войск — дворе великого князя. Возникают вопросы: велись ли подобные записи в 1480 г.? Если велись, то в каких сохранившихся источниках они отразились? В поисках ответа на эти вопросы можно наряду с обычно используемыми летописями привлечь сравнительно малоисследованный памятник — Владимирский летописец.[242]

Первая часть этого памятника, кончающаяся 1391 г., была исследована М.Н. Тихомировым и Л.Л. Муравьевой.[243] Вторая часть пользовалась меньшим вниманием.[244] Большинство погодных заметок Владимирского летописца за 1460/61 –1494/95 гг. представляет собой крайне сокращенное изложение известий, содержащихся в других летописях, прежде всего в великокняжеских сводах, а также в Типографской и некоторых других. Есть основание говорить об определенной провеликокняжеской направленности автора заметок — она связана, может быть, с его близостью к правительственному аппарату.

В ряде случаев автор заметок уточняет сведения, сохранившиеся в других летописях.[245] Наибольший интерес представляют уникальные известия, не встречающиеся в других летописных памятниках. Под 1461/62 г. в сообщении о кончине Василия Темного перечислены все его сыновья, как живые, так и умершие. В других летописях этого текста нет, за исключением Степенной книги.[246] Под 1494/95 г. приводится подробный состав свиты великой княжны Елены при ее поездке в Вильно на свадьбу с Александром Литовским. Такой перечень встречается только в Посольской книге[247] и Разрядах.[248] По-видимому, автор заметок имел возможность пользоваться официальными документами такого рода. К уникальным относится и известие под 1480/81 г., посвященное событиям на Угре.[249] Оно характеризуется лаконичностью и полным отсутствием нарративного элемента, чем существенно отличается от других летописных рассказов об Угре. Однако основная особенность записи — наличие точных дат, отсутствующих в других источниках. Лаконичность известий и точная их датировка роднят запись Владимирского летописца с официальными документами типа походного дневника. Возможно, именно такие документы и были использованы при составлении записи.

Сопоставление Владимирского летописца с другими сохранившимися летописями, прежде всего с Московской по Уваровскому списку и Вологодско-Пермской, позволяет высказать гипотезу, что в указанных трех летописях, содержащих точную и непротиворечивую датировку событий, и отразились официальные записи документального характера типа походного дневника, аналогичные тем, которые велись в походах 1471, 1475/76 и 1477/78 гг. Почему эти записи сохранились только частично? Почему они не легли в основу официального (или официозного) летописного рассказа, а оказались разбросанными по разным непосредственно не связанным между собой памятникам? Это вопросы, на которые в настоящее время нет прямого, достаточно убедительного ответа. Но во всяком случае уже сейчас можно отметить три важных обстоятельства.