От победы к миру. Русская дипломатия после Наполеона

После того как Аахенский конгресс восстановил Францию в ее естественном статусе великой европейской державы, союзническое единство казалось полностью консолидированным. Однако по иронии судьбы, завершив строительство здания мира и умиротворения, союзники также выявили одно из главных противоречий в европейской системе: различие между общим союзом независимых государств и великим союзом четырех великих держав плюс Франция. В депеше от 15 (27) марта 1818 года посланник России в Вене граф Ю. А. Головкин разъяснил оправдание Меттернихом доминирования четырех великих держав (Четверной союз Австрии, Великобритании, Пруссии и России) сквозь призму критики со стороны второстепенных государств. По словам Меттерниха, Европа действительно нуждалась в верховенстве, чтобы предотвратить демократизацию политической системы. Однако господство Наполеона породило деспотическую европейскую систему. В послевоенную эпоху, напротив, «концерт» великих держав, в который в конечном итоге также пригласили Францию и который был дарован миротворцам самим Божественным провидением, пытался реагировать на неожиданные события таким образом, который служил бы общему благу, а не частным интересам. Граф Головкин полностью поддержал оценку Меттерниха, когда тот заявил: «Я вижу, что республика Платона уже создана»[448].

В другой переписке, предшествовавшей Аахенскому конгрессу, Головкин уделил больше внимания противоречиям между великими державами и второстепенными государствами в рамках европейской системы. Согласно статье V второго Парижского договора, четыре великие державы действовали как уполномоченные всех присоединившихся европейских государств. На основании статьи VI Союзного трактата о Четверном союзе, в которой содержался призыв к проведению в будущем особенных совещаний государей или уполномоченных министров для рассмотрения мер по обеспечению мира, великие державы выступали в качестве сторон, имеющих право вмешательства извне, и официальных защитников общеевропейских интересов. Когда Головкин настаивал на том, что голоса князей и государей должны быть услышаны, он имплицитно признавал проблему олигархических тенденций в европейской системе. Он также осветил вопрос общественного мнения (l’esprit public), который уже начинали описывать российские дипломаты. «Моральное состояние Европы, – писал Головкин, – настоятельно нуждалось в преобладающем влиянии тесного союза четырех великих держав» для поддержания справедливого равновесия между правительствами и общественным мнением[449].

Дипломатический дискурс, пропагандирующий преимущества справедливого равновесия, основанного на союзном единстве, размывал различия между великим союзом великих держав и Всеобщим союзом европейских государств. Вскоре после завершения Аахенского конгресса император Александр напомнил своим дипломатическим агентам о необходимости выражать единую позицию в ответ на искажение европейской системы[450]. Намекая на беспокойство второстепенных государств, которые не были приглашены принять непосредственное участие в приглашении Франции в союз, монарх заявлял, что ни он, ни союзники, встретившиеся в Аахене, не намерены создавать новую политическую систему или сепаратный союз. Напротив, европейская система не была делом рук какой-то одной державы, а поддерживалась узами братской дружбы, которые объединяли все суверенные государства Европы. Все державы в равной степени способствовали ее сохранению, понимая идентичность своих обязанностей и интересов. Поскольку текущая система заменила сепаратные союзы прошлого, каждое государство, которое придерживалось этой системы, получало доступ к равному уровню преимуществ и безопасности. Чтобы подчеркнуть это послание, Александр неоднократно инструктировал своих дипломатов действовать с умеренностью и просвещенной доброжелательностью.

По мере того как российский монарх и его дипломатические агенты работали над тем, чтобы превратить какофонию войн и революций в просвещенную гармоничность прочного мира, они также сформулировали ряд концепций и принципов, которыми руководствовались в своей реакции на события на местах. Принцип законности предполагал существование свода европейского публичного права, определенного в Венских, Парижских и Аахенских соглашениях. Законность означала строгое соблюдение как буквы, так и духа этих соглашений, и такая формулировка неизбежно открывала возможности для противоречивых толкований. Обеспокоенность по поводу результатов, воплощавших дух закона, иногда приводила к тому, что ожидания российских дипломатов выходили за рамки того, что могли бы принять другие великие державы, оставаясь в пределах законодательной практики Российской империи. Общее неприятие Великобританией военного вмешательства вместе с неоднократными отказами союзников от предложений Александра по совместным гарантиям и принципиальным заявлениям противостояли стремлению России поставить достижение желаемых результатов, таких как нравственность и справедливость, над строгим соблюдением правовых предписаний.