Оззи. Автобиография без цензуры

Потом я предстал перед мировым судом Биконсфилда. Меня выпустили из-за решетки, чтобы я немного привел себя в порядок перед судом, но тот, кто обмазал те стены дерьмом, то же самое сделал и в душе, так что я не хотел туда заходить. Потом приехал Тони Деннис, привез верх от смокинга, черную рубашку и пару сережек. Я надел всё это и пытался чувствовать себя красивым и респектабельным. Но у меня был ужасный отходняк, и я выглядел просто ужасно. Чувствовал себя ужасно, да еще и от меня страшно воняло. Копы вывели меня из тюрьмы через заднюю дверь – чтобы скрыть от прессы – и посадили на заднее сиденье полицейской машины. Тони ехал за нами на «Рендж Ровере».

В зале суда был настоящий зоопарк – как на пресс-конференции по делу «Suicide Solution». Только на этот раз всё было и правда серьезно. Я срал синими пирогами, как говаривал мой старик. Дон Арден прислал своего человека, он сидел сзади и слушал. Мой бухгалтер Колин Ньюман тоже там был. Самое смешное, что я не могу вспомнить, была ли там Шерон – а это значит, что ее, скорей всего, не было. К счастью, все выступления адвокатов и стук молоточка длились не слишком долго. «Джон Майкл Осборн, – заявил наконец судья, – я выпущу вас под залог при выполнении трех условий: вы немедленно отправитесь в любой сертифицированный реабилитационный центр на ваш выбор; вы не будете пытаться связаться со своей женой; вы не появитесь в Бил Хаус. Понятно?»

– Да, ваша честь. Благодарю вас, ваша честь.

– Оззи! – зашевелились репортеры. – Правда ли, что Шерон подала на развод? Правда, что у нее есть роман? Оззи! Оззи!

Тони уже записал меня на реабилитацию в усадьбу Хантеркомб в двадцати минутах езды от суда. По дороге мы увидели газетный киоск. «ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО. ОЗЗИ ОТПРАВЛЕН НА ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ЛЕЧЕНИЕ ОТ АЛКОГОЛИЗМА», – гласил заголовок на уличной газетной стойке. Странно, когда самые интимные подробности твоей жизни вот так выставляют напоказ. Очень странно.

Усадьба Хантеркомб была ничего. Конечно, это не совсем Палм-Спрингс, но и не похоже на чертову дыру. Стоила она, конечно, круто: примерно пятьсот фунтов за ночь по сегодняшним деньгам.

После регистрации я сидел в своем номере, курил сигареты, пил колу и жалел себя. Мне так хотелось махнуть бутылочку, приятель, – так сильно, что я испытывал физическую боль.

В итоге я провел там пару месяцев.

Остальными пациентами были обычные алкоголики и торчки. Был один гей, замешанный в деле Профьюмо; был аристократ, лорд Генри; а еще была молодая азиатка, чье имя я не помню. В то время реабилитация в Англии еще не была такой продвинутой, как сейчас. Человека не отпускало состояние позора.

Наконец меня навестила Шерон. Я рассказал ей, как мне жаль, как я ее люблю, как я люблю детей и как сильно хочу сохранить нашу семью. Но я знал, что всё без толку.

– Оззи, – произнесла она таким тихим низким голосом. – У меня есть новости, которые могут быть тебе интересны.

Вот и всё, подумал я. Всё кончено. Она нашла другого. Она хочет развестись.

– Шерон, – сказал я. – Всё нормально. Я поним…

– Я собираюсь забрать свое заявление.

– Я не мог в это поверить.

– Что? Почему?

– Я не верю, что ты способен на умышленное убийство, Оззи. Это не ты. Ты милый, добрый человек. Но, когда ты напиваешься, Оззи Осборн исчезает, и его место занимает кто-то другой. Я хочу, чтобы этот кто-то ушел, Оззи. Я больше не хочу его видеть. Никогда.

– Я завяжу, – сказал я. – Обещаю, я завяжу.

Пресса тем временем сходила с ума. Фотографы прятались в кустах, залезали на деревья. Вся эта история не теряла для них актуальности. И хотя Шерон забрала заявление, королевская служба преследования заявила, что всё равно хочет привлечь меня по обвинению в нападении. И мне по-прежнему не разрешали вернуться в Бил Хаус. Но потом – на Хэллоуин – они наконец-то закрыли дело.

Всё закончилось.

Но прессу это не колыхало, черт ее дери. Одна газета отправила репортера в дом моей матери в Уоллсол, а потом напечатала какой-то дикий бред о том, что она плохая мать и как дерьмово меня воспитала. Это было ужасно. Мама зачем-то вступила с ними в перепалку, что все только усугубило. Дошло до того, что моим детям пришлось перестать ходить в школу, потому что у ворот их караулили репортеры. Я позвонил маме и сказал: «Послушай, я знаю, что они напечатали неправду, но нельзя переспорить таблоиды. Если ты не остановишься, то превратишь жизнь моих детей в ад. Давай я пойду на «BBC» на этой неделе и всё проясню. Тогда мы всё уладим, хорошо?»

Мама согласилась, а я пошел на передачу Томми Вэнса на «Radio 1» и всё рассказал: что у меня замечательные родители, что пресса врет и всё такое.

Всё. Конец. Закрыли тему. Никаких вопросов.

А потом я узнаю, что мама потребовала опровержения от одной из газет, и скандал раздулся снова. И продолжался еще три месяца, из-за чего дети всё это время снова не могли ходить в школу.

Наконец мама звонит мне и говорит: «Ты будешь рад узнать, что я добилась опровержения».

– Теперь ты довольна? – спросил я, по-прежнему злясь на нее.