Память и забвение руин

Эти рисунки изображают горные вершины, дополненные и надстроенные необычными архитектурными сооружениями, функция которых никак не определена, а степень осуществимости не обсуждается. Таут, как можно предположить, любуется одновременно их неуместностью в природном окружении и контрастом с формами любых традиционных построек. Помещенные под рисунками описания нарочито туманны и представляют эти архитектурные произведения лишь в самом общем виде, например:

Выше зоны растительности скала обработана и превращена в разнообразные гладкие кристаллические формы. Задние снежные вершины застроены стеклянной арочной архитектурой. Впереди пирамиды в виде хрустальных игл. Через пропасть перекинут мост из стекла в форме решетки129.

Говорить о функциональной природе современной архитектуры после таких текстов становится как-то неловко. Как мне кажется, ранние постройки Ле Корбюзье – такие, как хрестоматийная вилла Савой, – наиболее плодотворно было бы трактовать как objets trouvée или, точнее, как неуместные артефакты околоархелогической мифологии, и это сближает их (и модернистские здания вообще) с руинами, описанными Лавкрафтом.

Однако самая отталкивающая черта цитируемого текста Ле Корбюзье – подмена понятий. Автор пытается отождествить ту жестокость и неестественность, которую он приписывает архитектуре Акрополя, со спокойным величием. Несмотря на свои выдающиеся литературные способности, подменить возвышенное прекрасным ему не удается.

Похоже, что современная архитектура неспособна быть прекрасной в силу тех же причин, которые мешают современному художнику изобразить райский сад или безмятежную пасторальную сцену. Поэтому все искренние попытки возрождения классицизма в XX и XXI веке подчеркивают сновидческий или театральный характер этой архитектуры, еще раз напоминая, что возврат к прошлому невозможен, возможно только его переосмысление.

И еще замечу, что лишь очень немногие комментаторы современной архитектуры оказываются способными на ту степень честности и откровенности, которую демонстрирует приведенная выше цитата из Певзнера и первый текст Ле Корбюзье.

V. Коллаж, механизм и руина. Механическое vs историческое

…for you know onlyA heap of broken images…T. S. Eliot. The Waste Land130

Что такое обжитые руины (которых еще два-три столетия назад было намного больше, чем сейчас), как не коллаж, возникший естественным образом, даже коллаж par excellence, демонстрирующий если не единство противоположностей, то уж точно – их постоянную борьбу? «Коллажное пространство, – пишет Екатерина Бобринская, – состоит из демонстративных стыков разных реальностей»131. И это подчеркнуто разнокачественные реальности, добавлю я. Монтажные швы между первоначальной величественной структурой и позднейшими мелкими и суетными дополнениями никак не маскируются, так что наблюдатель, в особенности романтически настроенный, может либо оплакивать несоответствие старого и нового – их масштаба, их стилистики, их жизнеспособности наконец, – либо наслаждаться этим наглядным примером juxtaposition.

Среди иллюстраций в книге Роуз Маколей «Удовольствие от руин» есть литография 1840‐х годов, об авторе которой (F. J. Parcevisa) мне ничего не известно, но его личность и не важна. Намного интереснее само произведение, довольно бесхитростное.

F. J. Parcevisa

Художник, рисующий римские руины, превращенные в жилой дом в Барселоне, 1843

Литография изображает художника, находящегося внутри римского храма, обращенного в жилой дом, и рисующего интерьер этого странного жилища. Устройство здания нам не показывают. Все, что мы видим, – это комната, из пола которой вырастают совершенно немасштабные коринфские колонны. Между ними кошка играет со своими котятами, а несколько поодаль художник (сюртук в талию, пышный бант на шее, остроконечная бородка) раскачивается на стуле, пытаясь что-то зарисовать. Как ни странно, самым неуместным в этой идиллической в общем-то картинке оказывается именно франтоватый художник, а вовсе не грубые строительные нововведения. Вывод же напрашивается такой: граница между прошлым и настоящим сохраняется неизменной, но проходит она вовсе не там, где мы ожидаем ее найти.

Стоит ли в таком случае удивляться, что попытки воссоздать прошлое часто оказываются более трагичными, нежели безыскусное приспособление следов прошлого для повседневных нужд. Хорхе Луис Борхес в рассказе «Бессмертный» описывает безумный город, заново отстроенный из руин: те, кто его восстанавливал, не имели иной цели, кроме воссоздания знака своей причастности к какому-то прошлому.

Странник, попавший в этот город, не находит в нем ничего, кроме тягостной бессмыслицы, воплощенного в камне кошмара: