Первые бои добровольческой армии

Между тем что мы наблюдали? Вся подготовка прошла под знаком сплошной провокации господ Савинковых, Львовых и Керенских; движение корпуса генерала Крымова на Петроград – это возвращение с маневров; эшелоны идут, как хотят железнодорожные власти в лице Викжеля, на станциях следования идет пропаганда против Верховного Вождя; генерал Корнилов не пошел сам с войсками на Петроград, не захватил верными частями линии железных дорог, по которым двинуты части, и не объявил их на осадном положении со всеми вытекающими последствиями. В ответ на обвинение, брошенное в лицо Верховному Командованию, следовало начать беспощадный террор сторонникам г-на Керенского и К^о, дабы сорвать их подлую провокацию. Как оказалось, Ставка ничему не научилась и продолжала наивно действовать, как и при подавлении солдатского бунта в дни, предшествовавшие отречению Императора: те же ошибки, то же разгильдяйство, и в результате – те же результаты.

Между тем быстрые, не дающие опомниться действия вызывают панику и уважение, чтобы разнузданная масса почувствовала, что с ней не болтают, а приказывают и за неисполнение следует расстрел на месте, так как здесь более, чем где-либо, применимо, что «промедление смерти подобно». На деле же корпус генерала Крымова шел не на захват власти, а, как я уже сказал, будто бы возвращался с маневров на зимние квартиры, эшелоны перемешивались и пропускались железнодорожниками, как им заблагорассудится; делегации Петроградского Совета солдатских и рабочих депутатов на станциях делали свое разлагающее дело, вместо того чтобы болтаться на телеграфных столбах. Сам командир корпуса отправляется для переговоров с объявленным изменником г-ном Керенским, где не то стреляется, не то застрелен; корпус, лишившийся своего командира и смущенный ловкой пропагандой, оказался разложившимся у дверей столицы, Ставка с Верховным Главнокомандующим потеряла связь, и переворот сорвался. Боязнь гражданской войны неуклонно вела к ней, и терялся последний шанс не только избежать ее, но и спасти от смерти армию и страну. В результате генерал Корнилов был арестован, заключен в Быхов вместе со своими единомышленниками в ожидании следствия и суда.

После провала выступления генерала Корнилова в августе вечером у себя на квартире был арестован генерал-квартирмейстер генерал Масловский, его помощник Генерального штаба полковник Шатилов[149], а через сутки к квартире, где помещался я, подкатил автомобиль. Было между 10 и 11 часами вечера. Звонок. Отворивший дверь мой вестовой – драгун Михаил Рагозин – вновь захлопнул ее перед носом подъехавших и поспешил ко мне с докладом: «Там какая-то революционная сволочь, как прикажете – гнать в шею?»

Я уже лежал в кровати и читал газету. К его великому неудовольствию, пришлось сказать: «Нет, впускай!» – так как понимал, что с одним драгуном уже трудно свергать правительство. Пришедшие, то есть прибывшие – прапорщик автомобильной команды Шамшев и два с ним типа в полувоенной форме с красными бантами – нерешительно продвигались по коридору, затем из-за косяка показался нос и малоуверенный голос: «Имеете ли вы револьвер?» Получив в ответ: «Да, под подушкой!» – нос спрятался и лишь после моих заверений, что стрелять не собираюсь, показалась фигура прапорщика, а за ним его спутников. Первым делом прапорщик потребовал мой револьвер, после чего они почувствовали себя храбрее и приступили к обыску. Не найдя того, что искали, они объявили, что я арестован и должен за ними следовать. Я начал одеваться и, одеваясь, спросил, могу ли взять свою походную кровать; получив утвердительный ответ, приказал вестовому собрать необходимые вещи. Погрузив себя и вещи и пожелав вестовому спокойно ожидать, я, под охраной моих хранителей (конечно, не ангелов), покатил к неизвестному месту назначения. Когда машина прошла военную гауптвахту, что против дворца наместника, я уже догадался, что везут в Метехский замок – тюрьму для важных политических и уголовных преступников. Еще несколько минут быстрого хода машины по кривым улицам Авлабара, и машина остановилась у ворот замка-тюрьмы.

Метехский замок, превращенный в тюрьму, высится на левом берегу реки Куры, на обрыве. За все время существования тюрьмы лишь одному арестанту удалось, выбросившись через окно, переплыть реку с ее сильным течением и бежать; прочие попытки кончались гибелью в волнах или на скалах.

Распахнувшиеся ворота приняли автомобиль и меня; из наружного двора провели через второй, внутренний, в казематах которого помещался внутренний караул, и, наконец, я попал в третий двор, предназначавшийся для прогулок элиты арестованных и находящийся под обстрелом из бойниц капонира, занятого караулом, на случай возмущения или попытки освободить открытой силой. Высокие стены, рвы, решетки, река, охрана внутренняя и наружная – все говорило: «Войдя, оставь надежду выйти отсюда!»