Первые бои добровольческой армии

Полковник Чернецов согласился. Казаки начали складывать оружие, партизаны тоже. Но, забывая численное превосходство казаков, партизаны не рассчитали, а полковнику Чернецову трудно было, сидя на земле, уследить, что благодаря все подходившим и подходившим вооруженным казакам настал момент, когда у партизан не было оружия, и они, спокойно разговаривавшие с первыми казаками, были окружены вновь подошедшей группой казаков во главе с Подтелковым, личным врагом полковника Чернецова, требующим немедленного расстрела всех партизан, и в первую очередь Чернецова.

Никакие объяснения не подействовали. Вооруженные казаки все подходили. Не имея ничего в руках, партизанам пришлось подчиниться, и их погнали толпой под крики, брань и стегание нагайками; некоторых били прикладами, так, например, штабс-капитан Князев ударом по голове был сбит с ног, обливаясь кровью, он сам поднялся и пошел дальше с другими, все время их подбадривая. Когда вышли из оврага, наступила тяжелая минута. Подошедшими крестьянами было подлито масло на и без того сильный огонь ненависти и жажды мести за убитых. Немногие голоса, стоявшие за то, чтобы вести пленных в станицу, «на суд народный», стали ослабевать, все больше раздавались крики: «Бей их, под пулемет всех их…» и т. д.

Еще немного, и началась бы бойня, но в этот момент заговорил казак, один из сторонников «народного суда», категорически требовавший не вольной расправы, а законной кары. Казаки на минуту почему-то замолчали. Толпа пленных, как один, подчиняясь какому то внезапному инстинкту, сама двинулась вперед, чувствуя, что в движении ее спасение, и роковая минута миновала. Казаки, продолжая спорить, тоже двинулись. Но страсти стали утихать, особенно после того, когда один из казаков узнал в одном из партизан родного брата. Некоторые казаки занялись сниманием с пленных хороших папах и шинелей, но все же, продолжая ругаться, заставляли партизан нести взятые у них же пулеметы.

Люди, и без того страшно уставшие, изнемогали. Многие падали, но их поднимали нагайками. Усталость достигла таких размеров, что люди не были в состоянии двигаться наравне с верховыми казаками, идущими спокойным шагом. Некоторые потеряли всякое самообладание, жалобно просили идти тише. Наконец казаки смиловались и дали санитарную повозку под раненых и ослабевших, а полковнику Чернецову лошадь. Но вот к колонне подъехала конная разведка и сообщила о том, что из Каменской по железной дороге чернецовцы ведут наступление на Глубокую.

Тогда Голубов, угрожая смертью всем, принудил написать полковника Чернецова записку с приказанием остановить наступление и что в противном случае все пленные будут расстреляны. Записку повезла казачья делегация во главе с партизанским доктором.

…Вот как все было в действительности… Генерал Усачев, командовавший войсками в Донецком округе, доносит так: «Последнее письмо Чернецова было написано карандашом и торопливо на листке, вырванном из полевой книжки: «1918 г., 21 января, я, Чернецов, вместе с отрядом взят в плен. Во избежание совершенно ненужного кровопролития прошу вас не наступать. От самосуда мы гарантированы словом всего отряда и войскового старшины Голубова. Полковник Чернецов». За подписью Чернецова имеется и подпись Голубова, сделанная характерным мелким почерком Голубова: «Войсковой старшина Н. Голубов. 1918 г., 21 января».

Делегация, посланная генералом Усачевым, придя на станцию Глубокую, никого не застала. Казаки с Голубовым ушли на Миллерово, а Глубокая была занята партизанским отрядом полковника Миронова. Обращение генерала Усачева к полковому комитету 27-го полка не было доставлено по адресу (справка из Архива бригады).

Впоследствии оказалось, что эшелон, выехав к Глубокой с 1-м орудием штабс-капитана Шперлинга и с оставшимися в Каменской партизанами, должен был атаковать Глубокую одновременно с обходной колонной, но, не дождавшись обходящих, слишком рано вернулся обратно. Результатом чего и было то, что полковник Чернецов не был поддержан атакой станции в лоб по железной дороге. На другой день есаул Лазарев, оставшийся за Чернецова, беспокоясь о судьбе последнего и его отряда, решил самостоятельно наступать на Глубокую, но этой запиской Чернецова и был остановлен.

Ввиду наступающего вечера полк свернул на ночевку, пленных же повели в станицу, под охраной 20–25 конных во главе с Подтелковым. Последний, не слушая приказаний Голубова, повел пленных вместо станицы в Глубокую, занимаемую красногвардейцами, то есть на верную смерть. Сколько его ни уговаривал полковник Чернецов, ничто не помогло. Стало быстро темнеть. Были уже близко от Глубокой. Вдруг неожиданно раздался крик полковника Чернецова: «Бей их, ура!» И он, как говорят, точно не выяснено, ударил при этом Подтелкова выхваченной у него же шашкой. Как один, подхваченное раздалось могучее и дружное «Ура!». В него было вложено все то, что еще оставалось в усталых грудях партизан, и, безоружные, с сжатыми кулаками, собрав последние силы, они бросились на конвойных, последние рассыпались во все стороны.