Первые бои добровольческой армии

Пришли в Новочеркасск. Но многие из чернецовцев-партизан, за Родину погибших с честью, уже не вернулись назад. Вдали от Дона, на Кубани, лежат их кости. И часто ветерок колышет там цветочки полевые на их сокрытых от врага, заброшенных могилах. Да голову свою седой ковыль под дуновением того же ветерка к могилкам преклоняет. Трава же сухая, формою своею похожая на шар – колючка поле перекатное – в степи с кургана на курган, с могилы на могилу тем же ветром катится. Как будто проверяет всех, в боях убитых за Свободу, за Веру, за Правду и Любовь, за Дон, за Родину и за Россию!

Умолк рассказчик-есаул. Все терпеливо ждали продолжения его рассказа… дальше. Немного помолчав, он снова продолжал:

– Затем пошли бои уже на Дону. И вновь сражались добровольцы вместе с казаками. Дон защищали, мечтали и о спасении России…

Сначала было очень тяжело нам всем, силен был слишком враг. Потом… пошли вперед. Поход нам на Москву объявлен был. И вдруг… все мы, защитники России, «белые войска», не выдержали натиска врага бесчисленного – «красных войск»… И… покатились… все назад… назад… Все к морю Черному пришли. В Крым переехали не все войска. Немного задержались там, опять борясь с большевиками. И в ноябре (в начале) года двадцатого оставили родную землю, уехав за границу на кораблях военных.

Всех белых русских разбросала судьба по свету. И между ними только случайно можно встретить чернецовцев-партизан, еще оставшихся в живых после боев в России. И сорок с лишним лет уже прошло с борьбы начала с коммунизмом мировым. А кажется, как будто бы все это было лишь вчера… – сказал рассказчик. – Пройдут еще года. Воспоминанья все казаться сказкой будут. Быть может, песни будут петь о всех героях этих. Быть может, и былины сложат о всем хорошем и большом, красивом и великом деле, что было свершено в борьбе Добра со Злом.

Печально головой своей поник рассказчик, воспоминанья сражений прошлых и походов переживая. Затем закончил так он свой рассказ:

– Хоть нелегка всем белым русским жизнь на чужбине, но знаем все мы, что будет снова время, придет оно, когда опять все будем на Дону, в России. Когда услышим вновь колокольный звон незабываемый и радостный. Пасхальный звон услышим.

И скажут чернецовцы на Дону всем казакам: «Христос воскрес! Воскресли Правда и Любовь! Воскресли Дон и все Казачество. Россия вся воскресла. И с нею русский весь народ воскрес!»

В. Терентьев[65]Поиски погибшего орудия под Глубокой[66]

Будучи окруженным казаками Голубова под Глубокой с отрядом полковника Чернецова и вырвавшись из него с группой конных, подполковник Миончинский благополучно достиг Каменской.

Утром следующего дня он приказал штабс-капитану Князеву отправиться на поиски брошенного накануне орудия. Капитан Князев сам был в окружении и получил рану в голову. С забинтованной головой и неотдохнувший, капитан Князев принужден был отправиться на поиски. С ним были назначены ехать: юнкер Лисенко, бывший тоже в окружении и, как предполагалось, помнящий местность, где шел бой, и трое юнкеров-ездовых, из оставшихся в Каменской с орудием штабс-капитана Шперлинга.

С уносами поехали Беляев Александр[67], Терентьев и с корнем Кислицын[68]. Корни – серый Шлагбаум и гнедой Ластик – были исключительно сильные лошади, но они, как и все остальные кони, за поход к Глубокой и бой были не кормлены, не поены и совершенно замучены. Теперь им, отдохнувшим, надлежало опять идти.

Я знал от участников боя, что орудие со сломанным дышлом было сброшено в овраг и, падая, запуталось в крупном кустарнике. Принимая во внимание это положение орудия, полную измотанность лошадей и что нас всего пять человек, я про себя решил, что если мы и найдем орудие, то все равно его не вытащим и не вывезем, а всего вернее, попадем в руки казаков или красногвардейцев. Был серый, холодный и ветреный день. Стыли руки и ноги. Проездив часов пять по пересеченной местности, мы ничего не нашли и никого не встретили.

Коням надо было дать отдохнуть, напоить и покормить, но ни воды, ни корму взять было негде. Ни капитан Князев, ни Лисенко местности не узнавали, а к виднеющимся вдалеке хуторам капитан Князев не хотел подъезжать. Немного отдохнув и промерзнув, пустились опять на поиски. Дорог нет, холмы, овраги… Хоть кони выбились из сил, но мы продолжали поиски, пока не смерклось. За это время встретили одного конного казака и на добром расстоянии с ним разминулись.

За сумерками пришла сразу ночь, да такая темная, что не видно было руки, поднесенной к глазам. Капитан Князев сказал, что надо ехать в Каменскую. В том положении, как мы стояли, далеко влево на небе было видно отражение зарева. Мы решили, что это отсвет фонарей Каменской, и взяли на него направление. Лошади отказывались идти, мы не видели, а порой и не слышали друг друга, а посему все время перекликались. Скоро Кислицын перестал откликаться, а потом Беляев, и в конце концов остался я один.