Петербург. Тени прошлого

Наряду с государственной системой существовала целая сеть альтернативных каналов снабжения. Как и в других советских городах, в Ленинграде были колхозные рынки, некоторые размещались в специально построенных для этого и красиво обставленных помещениях. Старейший комплекс, Андреевский рынок на Васильевском острове, был возведен в 1780-е, хотя и подвергся существенной реконструкции в 1959 году (Мальцевский рынок на улице Некрасова получил новое здание в стиле функционализма в 1955 году; еще два старых рынка, Сытный и Кузнечный, были перестроены в 1910-м и 1920-м соответственно). Ряды с одинаковыми весами и белыми полками контрастировали с грудами самых разнообразных овощей и фруктов – цитрусовые, сухофрукты и специи, помидоры из Средней Азии и с Кавказа, которые привозили круглый год; соленые огурцы, квашеная капуста и маринованный чеснок, творог, мясо, мед, а в сезон – экзотические фрукты и лесные грибы. Рынки были единственным местом, где можно было приобрести большинство из этих продуктов, а по сути, единственным местом, где продавались любые овощи кроме картофеля, капусты, свеклы и моркови. С точки зрения покупателя, правда, рынки были дорогими – особенно это касалось товаров, которые отсутствовали в государственных магазинах[838]. Большинство горожан отоваривалось здесь по особым случаям, так же как в элитарных гастрономах.

Поскольку рынки были предприятиями хоть и легальными, но негосударственными, отношение к ним было неодобрительным с первых лет советской власти. В 1924 году ленинградский журнал «Резец» предупреждал читателей, что на Андреевском рынке продают подозрительные продукты – так называемые собачьи пирожки – и процветает мелкая преступность[839]. Торговля на рынке требовала бдительности от покупателя – но и от продавца: ведь чиновники только и ждали, что торговец нарушит правила. Рынки обозначали границу между торговлей в рамках закона и зоной серой или черной экономики – в позднесоветской терминологии это называлось «продавать налево». Одним из инструментов такой «левой» торговли была спекуляция, или продажа предприимчивыми продавцами и работниками торговой сферы и общепита товаров по завышенным ценам.

Бытовало распространенное мнение, что доля продаваемых таким способом товаров очень велика. Советские юмористы, например Райкин, регулярно шутили о «товарах с черного хода» и вещах, «упавших с грузовика», а рядовые граждане так же регулярно жаловались на вороватость продавцов[840]. Оборот дефицитных товаров «под прилавками» шел полным ходом. В конце 1970-х тушенку шутливо называли «советской валютой»[841]. При том, что рынки срастались с «черными рынками», другая граница теневой экономики проходила по линии сетей взаимной поддержки, жизненно важных для борьбы с дефицитом[842]. Советские граждане регулярно выступали в роли «мешочников», привозя в другие города то, что имелось только в их родных городах. Провинциальные родственники, приезжавшие в Ленинград закупать, как правило, промтовары, платили за гостеприимство целыми мешками еды.

Вспоминает Л. Пржепюрко: в 1972 году, после того как у него родился ребенок, он полетел из Днепропетровска в Ленинград: за покупками: «Я выбрал Ленинград по двум причинам: в июне там можно было увидеть “белые ночи”, а по дефицитам у моих опытных знакомых очень котировался Ленинградский универмаг – “Гостиный двор”». Но с пустыми руками ехать было нельзя: «Как у нас принято, родственникам нужно было вести презент и, конечно, с украинским колоритом, общеизвестным по всему бывшему Союзу: сало, подсолнечное масло и фрукты, все только частного базарного уровня» [Пржепюрко]. Пассажиры самолета везли с собой примерно 25 ведер вишни, из которых доехало до пункта назначения только 10 (остальные были «очень выгодно» проданы в Минске, где вылет оказался задержан)[843]. Но чтобы снабжать родственников, приезжать было не обязательно – можно было послать посылку почтой, а еще вероятнее, неофициальной советской «курьерской службой»: заплатить проводнику ночного поезда, чтобы тот взял посылку, а счастливый получатель забрал ее на станции назначения[844].

Особенно выгодно было, конечно, иметь друга или родственника, который работал в магазине. Мужчина 1975 г. р. вспоминает о тетке жены, которая жила в семье: «Это была (со значением:) богатая бабушка. Она была каким-то, этим самым… бухгалтером в продовольственном магазине. A-а! Собственно, говорят, что она-то и подкармливала бабушку мою. И маму. Во время трудное, понимаешь».

В то же время эта женщина с ее забавным простонародным выговором («дярёвня!»), холодильником ЗиЛ и любовью к водочным застольям с друзьями из общепита (как с презрением вспоминает «внучек», в их число входил «главный бухгалтер чебуречной») считалась в их семье представителем «низшего класса» – она, безусловно, была полезна, но ее стыдились[845]. Чтобы что-то «достать», нужно было не просто потратить много нервов; порой этот процесс отрицательно влиял и на самооценку.

От синтетики до джинсов