Петр Столыпин. Последний русский дворянин

Все закончилось плачевно, только не для Герасимова, а для его заместителя, полковника Сергея Карпова, которого Петров в декабре 1909 года взорвал на конспиративной квартире в Петербурге. Вместо реабилитации Герасимову дали чин генерал-майора и отправили в отставку. Точно так же двойной агент Михаил Рипс стрелял в начальника Московского жандармского управления полковника Михаила фон Коттена. Другой «двойник», Лев Никифоров, убил начальника Нижегородского управления ротмистра Александра Грешнера. На самого начальника дворцовой охраны полковника Александра Спиридовича в пору руководства им Киевским жандармским управлением покушался «двойник» Петр Руденко.

Отрицательный опыт ничему охранку не научил. В погоне за карьерой и чинами жандармы продолжали лелеять «солидных» агентов и лишь «разрушать изнутри», рассчитывая взять революционеров измором.

Аукнулось это покушением 1 сентября 1911 года на премьер-министра в Киеве.

Вероятно, так же мыслил и начальник Киевского жандармского управления подполковник Николай Кулябко, когда в начале 1907 года на пороге его кабинета встал двадцатилетний студентик в очках. Опытному служаке не потребовалось много времени, чтобы расколоть юношу, – типичный провокатор из «разочарованных» в революции. Проиграл в Ницце 1,5 тысячи франков. Таковых в охранке была масса, ценности почти никакой, из анархистов-коммунистов. Этот – недооцененный соратниками «революционный гений», стремившийся им отомстить за наличный расчет.

Вступив в возраст Христа и в столь молодые годы дослужившись до целого подполковника исключительно благодаря своим связям (он был свояком полковника Спиридовича), Кулябко мечтал поскорее вырваться в столицу, для чего ему просто необходимы были агенты в среде террористов для «красивых арестов» и предотвращений покушений на важных особ.

Киевский губернатор Алексей Гирс так описывает его: «К характеристике подполковника Кулябко могу добавить, что он был зазнавшийся человек, хотя и не без известной доли опыта и знания своего дела. С полицией он обращался чрезвычайно высокомерно и даже в сношениях со мной не всегда был корректен, допуская в официальных бумагах тон, неуместный в сношениях с губернатором. Не любили его и товарищи-сослуживцы, считая его человеком поверхностным в деле и грубым в личных отношениях».

Студента зачислили в штат агентуры, присвоив ему внутренний псевдоним Капустянский. Агентурную кличку Аленский тот выбрал сам. «Почему именно Аленский?» – поинтересовался Кулябко. Очкарик засмущался: «Читал в одном романе про разбойников». Особо тратиться на него Кулябко не собирался. Мордко Гершкович Богров, или, как он себя называл, Дмитрий Григорьевич, был сыном известного в Киеве присяжного поверенного и домовладельца, содержащего особняк (оценен в 400 тысяч рублей) на престижном Бибиковском бульваре, дом 4, в самом центре города (особняк сохранился до сих пор), и еще пять домов в городе, поместье Потоки под Кременчугом (все имущество уважаемого в городе юриста Гершко Богрова оценивалось в 500 тысяч рублей).

Что двигало самим Богровым? Его брат Владимир на допросе давал такие показания: «Отличаясь чрезвычайно впечатлительной натурой, болезненно нервно реагируя на всякого рода социальные политические несправедливости, он еще с гимназических времен стал увлекаться социальными теориями и заниматься партийной работой, причем первоначально он примыкал по своим взглядам к партии социалистов-революционеров. По окончании гимназии и в первое время пребывания в университете он стал, судя по высказываемым им суждениям, все более склоняться к крайнему течению этой партии, а после событий 1905 года, во время пребывания своего совместно со мной в Мюнхене, он от революционного максимализма переходит к анархизму-коммунизму, увлекаясь сочинениями Кропоткина, Макса Штирнера и других теоретиков анархизма. В собеседованиях, которые нам приходилось нередко вести с ним на политические и социальные темы, он с таким жаром и увлечением отстаивал свои взгляды, что иногда доходил до слез, не находя логических доводов для опровержения представляемых ему возражений, – я помню, как меня удивлял и даже пугал факт такой его болезненной нервности; в подобных случаях он обыкновенно прекращал спор заявлением, что высказываемые им взгляды – предмет его веры, а потому в этих вопросах логические доводы бесполезны. Между прочим, им особенно ярко отстаивался уже тогда тот взгляд, что цель оправдывает средства, и он стремился вернуться в Россию, чтобы немедленно приступить к политической работе, считая свое пребывание за границей в смутное время, переживаемое Россией, не только бесполезным, но даже непозволительным с общественной точки зрения».