Петр Столыпин. Последний русский дворянин

Он, может быть, и успел выйти в фойе, но тут сверху, из бельэтажа, на него в первом левом боковом проходе зрительного зала неуклюже свалился какой-то офицер (кажется, это был подполковник Сергей Шереметев), сбив с ног. Только тут уже вопли «держи его!» понеслись со всех сторон, и несколько офицеров в белых кителях кинулись лупить террориста. Первым же мощным ударом в лицо вышибли два передних зуба, порвали воротник фрака, далее просто пинали сапогами кто во что горазд. Причем в ежесекундно увеличивавшейся толпе народа каждый пытался наподдать, но бил, как правило, по соседу. У Богрова потом оказалось не так уж много травм. Жандармский подполковник Иванов (заместитель Кулябко) выдернул Богрова из свалки, чем в тот момент спас ему жизнь.

Примчался ничего не понимающий Спиридович (Коковцов утверждал, что это был генерал Дедюлин), изображая героя, дернул шашку наголо и начал пытаться закрыть собою царскую ложу, только явно так и не понял, от кого.

Неудачник Курлов вообще не смог сразу пройти в зал, так как проход был переполнен пинающими. Двинулся назад и наткнулся на совершенно зеленого Кулябко. «Это Богров, ваше превосходительство, я виноват, мне остается только застрелиться». Похвальное желание, жаль только, сказанное в пустоту. Вскоре передумал, а через некоторое время и вовсе угодил под следствие за казенную растрату. С честью офицера у подполковника были серьезные проблемы.

В суматохе как-то забыли о самом раненом. Столыпин тяжело облокотился о балюстраду, с удивлением посмотрел на расплывающееся красное пятно на белом сюртуке чуть выше жилетного кармана. Затем положил фуражку на барьер, попытался было снять пиджак. Не смог и махнул рукой в плане «все кончено».

В этот момент в ложу вошел царь с дочерями. Встретил ошеломленный монархический взгляд. Попытался было перекрестить самодержца, но с горечью осознал, что истерзанную правую руку ему уже не поднять никогда. Поднял левую и осенил рыжебородого государя широким крестом. Грузно опустился в кресло, силы его покидали.

Николай II потом писал Марии Федоровне: «Мы только что вышли из ложи во время второго антракта… В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета. Я подумал, что сверху кому-то на голову свалился бинокль, и вбежал в ложу… Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые кого-то тащили. Несколько дам кричали, и прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся ко мне и благословил воздух левой рукой… Только тут я заметил, что на кителе у него и на правой руке кровь… Ольга и Татьяна вошли в ложу за мной…».

Ряд очевидцев (Алексей Гирс, Георгий Рейн и др.) утверждали, что Столыпин произнес что-то вроде «счастлив умереть за царя», но, похоже, что это излишняя героизация и без того героического образа. Тем более, что в устах каждого из них фраза звучала по-своему. Премьеру в тот момент уж точно было не до сантиментов и пышных фраз.

Только тогда к нему бросился поддержать действительный статский советник Павел Каменцов с криком «Доктора!». Лейб-хирург Рейн кинулся осматривать рану.

Зато публика была счастлива от того, что пули достались не их любимому самодержцу, что тут же отметили троекратным «ура» и «Боже, царя храни». Николай, бледный, стоял у ложи и кланялся публике, как исполнивший арию певец. После чего покинул с семьей театр.

Мавр сделал свое дело

Раненого премьера на карете скорой помощи отвезли в частную лечебницу доктора Николая Маковского, что на Малой Владимирской. Ему было плохо, он едва говорил. По закону временно в права премьера вступал Коковцов, который тут же поехал в больницу.

Задержанного в буфете театра допрашивали подполковник Иванов, спасший его от линчевания, товарищ прокурора судебной палаты Царюк и прокурор Киевского окружного суда Брандорф. Перед изрядно помятым в свалке Богровым лежал браунинг (№ 239630) и вытащенная из его бумажника записка, написанная его рукой: «Николай Яковлевич очень взволнован». На вопрос, чего это ему волноваться, тот криво ухмыльнулся беззубым ртом и заметил, что написал ее «на всякий случай, если понадобится поддержать вымышленные мною сведения о времяпрепровождении Николая Яковлевича». То есть заранее готовился к любому варианту развития событий.

На этом первом допросе Богров, видимо по привычке, сразу же предал всех – Кулябко, Спиридовича, Веригина, поведал обо всех своих отношениях с охранкой и о том, как водил ее за нос последние несколько дней. Ничего не утаил. Надо полагать, ему доставляло наслаждение густо мазать грязью охранку, столь щедро поддерживающую его материально. Собственно, за что он ее ласкал и ненавидел, обвиняя во всех своих проблемах.